— Когда обострялась волчанка, теплилась надежда, что вспышка утихнет, а эта потеря никуда не денется. Ее не получится взять под контроль.
— Горько задавать такой вопрос, и ты только не обижайся, но скажи: диагноз как-то меняет твои чувства к моей дочери?
Я отшатываюсь, словно от пощечины.
— Простите за выражение, Шарлотта, но ни хера не меняет.
Она понимающе кивает.
— Я так и думала, просто... должна была спросить.
— Я ведь здесь, верно?
— Твоя правда.
Отпив из чашки, Шарлотта со вздохом опускает ее на стол.
— Понятия не имею, как помочь Лайле на этот раз. С тех самых пор я каждую ночь не смыкаю глаз.
— Думаю, единственное, что нам под силу, – просто оставаться рядом и верить, что однажды усилия принесут плоды.
— Просто дай ей время. Слишком тяжело такое принять.
Мы умолкаем, и каждого захлестывает водоворот собственных мыслей.
Я больше не могу сидеть сложа руки. Кажется, будто непрестанно стою у нее за спиной в ожидании, пока Лайла озвучит желания. Стараюсь предугадать чувства еще до того, как сама их осознает, дабы успеть подхватить ее при падении.

Надежда на то, что у Шарлотты найдется в рукаве какой-нибудь козырь, способный помочь Лайле, рухнула, оставив меня разочарованным. По пути к арене я чувствую, как тело наливается свинцовой тяжестью: сердце с каждой минутой опускается все ниже, а в мыслях царит полный хаос.
Кажется, я ничем не могу помочь.
И никогда еще не ощущал себя настолько беспомощным.
Не существует никаких заветных слов, способных облегчить ее боль, нет экспериментального лекарства. Симптомы волчанки постепенно утихли, но яичники не заработают по мановению волшебной палочки так, как им положено.
Ведь Лайла только-только открыла мне душу, признавшись, что из-за тяжелой болезни даже не смела мечтать о семье; после долгих лет страданий у нее наконец-то появилась надежда, но лишь для того, чтобы отобрали и ее.
Она потеряла так чертовски много, что, паркуя машину, я вдруг осознаю, что не могу дышать.
Уму непостижимо, насколько жестокой бывает жизнь, и далеко не к одной лишь Лайле, а ко всем без разбору.
Взять даже Эмми с чудовищной матерью-садисткой и детством, которое уже не исправить.
Или собственную мать, которая продавала меня ради денег на очередную дозу.
И Лайлу – солнышко в этом бушующем мире, которую жизнь бьет день за днем, без передышки. В голове не укладывается, как собственное тело, в котором сокрыта прекрасная душа, может столь безбожно ее предавать; как человек столь чистый и добрый в самой своей сути может медленно увядать на глазах.
Я отчетливо вижу: из-за происходящего она начинает потихоньку себя ненавидеть.