— Зуб даю, парни поддержат тебя на все сто.
С набитым ртом я киваю.
— Знаю, вообще без понятия, из-за чего так парюсь.
— Ну, ситуация не самая стандартная, — он не отрывает глаз от дороги, плавно притормаживая на светофоре перед поворотом на парковку.
Черт, почему мы не могли ехать подольше?
— Но как вообще это преподнести? Как, черт возьми, заявить, что пару дней назад узнал о дочери, которая несколько дней просидела рядом с мертвой матерью – которую я, как последний мудак,до сих пор не могу вспомнить, – и теперь до смерти боюсь, что она больше никогда не заговорит?
Внезапно даже хлопья перестают действовать. Грейсон переводит коробку передач в режим парковки, а моя грудь ходит ходуном.
Друг поворачивается.
— Им не обязательно это знать. Парни узнают ровно столько, сколько тысам захочешь рассказать, — он всматривается в мое лицо, лоб прорезают морщины беспокойства. — Уверен, что хочешь сделать это?
Я запускаю руку в коробку с хлопьями и оставляю там – одно только прикосновение к «Фрут Лупс» слегка успокаивает дыхание.
— Нет, я хочу это сделать. Сорвать пластырь, — я закидываю в рот еще одну огромную горсть и аккуратно отставляю коробку. — Просто немного волнуюсь, — тихо признаюсь я.
Я выбираюсь из машины, обхожу ее и встречаюсь с Грейсоном у багажника, избегая встревоженного взгляда.
— Немного волноваться – это нормально, — подбадривает он, пока мы достаем сумки с формой.
— В этой ситуации нет ничего нормального.
— Н-ну да, но... — он вздыхает, закрывает багажник и хлопает меня по плечу, явно пытаясь поймать взгляд. — Я рядом, Эшфорд. Ты справишься, а если нет – я прикрою.
И он держит слово: приклеивается намертво, пока мы вместе идем ко входу на арену. Все это время я мысленно, как мантру, повторяю одну и ту же фразу.
Сорвать пластырь.
Сорвать пластырь.
Сорвать пластырь.

Грейсон не сводит с меня глаз.
Наверное, потому, что никак не могу отлепить язык от неба хотя бы на пару секунд, чтобы выдать связное предложение. Никогда еще мне не было так страшно кого-то разочаровать.
В последний раз я чувствовал себя настолько паршиво, когда случайно уронил одну из любимых картин Элли. Грейсон пытался убедить, что ничего страшного, но я настолько разнервничался, что в итоге просто наблевал ей на туфли.
А от перспективы рассказать команде о дочери желудок скручивается в морской узел.
Вдобавок еще и Ирвинг не затыкается, что вообще не помогает делу.
— Клянусь богом, она сказала, что из Швейцарии. Швейцарка! Вы хоть представляете, какие швейцарки горячие?
— Да, потому что тарахтишь о ней все, на хрен, утро, но я уверен, что тебя это не остановит, — ворчит Джонсон с другого конца раздевалки.