– На всякий случай. Слишком много глаз следят.

Сначала я не поняла, но потом догадалась.

– Кто следит? – спросила я.

– Пузыри. Здесь, в институте, все записывается, – тихо пояснил Хангёль.

– Записывается? – Я вытаращила глаза.

Он покачал головой, словно заранее знал, что я спрошу.

– Ты думала, никто не узнает, как ты сбежала из комнаты? Или как я нарушил комендантский час своим значком? Тот файл я стер. Полностью.

– …Спасибо. – Мой голос дрогнул.

Хангёль оперся на умывальник, будто собираясь с духом. Я догадывалась, что он собирается сказать, и решила дать ему время. Он начал медленно, но твердо:

– Ты уже поняла, что центральный сектор существует ради внешнего. Там живут рабочие, которым выделяют минимум ресурсов. Жесткий контроль нужен, чтобы они и близко не узнали правды. Принцип «без контактов», изоляция, контроль над взаимодействиями…

– Ты о правилах сообщества? – перебила я. – О том, что якобы общение ограничено ради мира? Хочешь сказать, это ложь?

Я моргала, пытаясь уложить все в голове.

– Но зачем?

– Та же логика, что и здесь, во внешнем секторе. Оценщики боятся, когда вы начинаете дружить. Пока каждый существовал отдельно, сам по себе, вы молчали. Но как только стали общаться, делиться впечатлениями – появились подозрения. Вы смогли представить себе Окраину целиком. И даже решились действовать, чтобы узнать правду.

Он чуть заметным кивком указал на меня.

Я поняла, что именно поэтому нас рассаживали порознь. Именно поэтому внешний мир отрезал Центр.

– Они боялись, что мы вместе сложим мозаику, – сказала я.

Хангёль кивнул.

Значит, они боялись нашей сплоченности. Боялись, что мы начнем видеть и говорить. То, что я считала ненормальным, – тоска, гнетущее одиночество в Центре – было самым обычным чувством. Я действительно была заперта. И все остальные, наверное, тоже задыхались, просто не решались признаться.

Значит… я всегда была нормальной?

Сколько лет я считала себя «неправильной», втискивала себя в чужие правила. Ужас охватил меня, когда я представила целый город, полный таких же, как я.

– А ты ведь даже работать не обязан, – сказала я, указывая на Хангёля.

– Верно.

– Но тогда кто такие эти ваши оценщики? У них же у всех есть работа.

– Мы добровольцы. Каждый пытается делать то, что считает правильным. И не все во Внешнем – чудовища. Многие ненавидят сам факт эксплуатации Центра, протестуют, спорят. Потому‐то и создали оценочный институт.

– Поэтому они забирают только восемнадцатилетних, пришедших из Внешнего? Тех, кого отправили в центр как «подопечных», но кто все еще имеет права здесь? Они пытаются облегчить свою совесть за наш счет?