С Максимом развод оформили — тихо, через адвокатов, без войны, без битья посуды, без дележа муранских бокалов, которых осталось два из трёх, — он забрал свои книги, кофемолку из Флоренции и ту вину, которую я видела в его глазах при последней встрече, настоящую, тяжёлую, ту, которую он будет нести долго, может быть, всегда. Мы не друзья. Мы не враги. Мы — два человека, которые десять лет жили в одном доме и однажды обнаружили, что дом стоял на песке, и разошлись в разные стороны, аккуратно, стараясь не наступить на осколки.

Диана не звонит. Ни по пятницам, ни в другие дни. Иногда я вижу её фотографии в соцсетях — новый город, новая работа, новая стрижка, другие глаза, — и чувствую укол, не боли, а фантомной памяти, как чувствуют ампутированную руку, которой давно нет, но нервы помнят. Может быть, однажды я наберу её номер. Может быть, нет. Двадцать семь лет не вычеркнешь, но и не склеишь, и я научилась жить с этим «может быть», как живут с погодой — принимая, не споря.

Мама приезжает каждое воскресенье — с борщом, с Бродским-котом в переноске, с той новой мягкостью, которая появилась в ней после того телефонного разговора, когда она впервые за тридцать лет заплакала и сказала «хватит», — мягкостью, которая не отменяет её острый язык и не смягчает её взгляд, от которого до сих пор вздрагивают продавщицы, но которая делает её объятия крепче, а молчание — теплее. Роман её побаивается — и правильно делает, потому что мама однажды посмотрела на него поверх очков и сказала: «Если обидишь мою дочь, я не буду устраивать сцен — я просто исчезну из вашей жизни, и это будет хуже любой сцены, потому что мой борщ вам больше никто не сварит.» Роман побледнел, а я хохотала до слёз.

Роман снимает — для журнала, для выставок, для себя, — и иногда я нахожу на кухонном столе распечатанные снимки, оставленные без подписи, как письма, которые не нуждаются в обратном адресе: я у окна, спиной к камере, с чашкой в руках; я за ноутбуком, с прикушенной губой и морщинкой между бровей; я сплю, и свет падает так, что видна каждая ресница, каждая тень, каждая линия лица, — и на каждом снимке я настоящая, без маски, без фильтра, без фасада, и от этого «настоящая» у меня каждый раз перехватывает дыхание, потому что этот человек видит меня — не жену, не автора, не героиню собственной книги, — меня, и то, что он видит, ему нравится, и он не боится этого показать.

Мы не говорим «навсегда» — и это осознанно, это наш договор, негласный, непроговорённый, но стоящий крепче любой клятвы: не строить фасадов, не возводить стен, не притворяться, что знаем будущее, — просто быть, просто дышать, просто каждое утро выбирать друг друга заново, не по привычке, а по правде, и если однажды выбор изменится — сказать об этом вслух, а не прятать в скрытых папках и шифрованных контактах.