Самое опасное — потому что три месяца назад я бы заплакала от счастья, бросилась ему на шею, сказала «да, давай, я прощу, я сотру блог, я сожгу блокнот, я позвоню Диане и скажу, что мы справились», — отдала бы всё, лишь бы вернуть ту дуру из зеркала, ту, которая верила, ту, в платье цвета ночного неба.
А сейчас я сижу за своим столом, в своём кабинете, на своей территории — и впервые в жизни вижу манипуляцию раньше, чем чувство. Вижу, как он выбрал слова — не «прости», не «я виноват», а «попробовать снова», потому что «снова» превращает руины в фундамент. Вижу, как выбрал место — мой кабинет, потому что здесь я не жена, а переговорщик, и он пришёл вести переговоры, а не каяться. Вижу, как выбрал время — после подачи на развод, когда я думаю, что сильная, когда думаю, что решено, — именно сейчас, потому что сильные люди уязвимы не перед ударами, а перед нежностью, и он знает это, он знает меня десять лет, он знает, где у меня швы.
Вижу всё — холодно, чётко, как вижу фальшивое портфолио с первого кадра, — и одновременно чувствую, как что-то внутри, в том месте, где была выжженная земля, а потом шипы, а потом трещина, через которую видно небо, — дрожит, колеблется, тянется к нему, к его голосу, к десяти годам, которые не могут быть только ложью, не могут, потому что тогда вся моя жизнь — ошибка.
И вот в этом — ловушка. В этом «не могут» — крючок, на который он рассчитывает: я буду цепляться за каждый настоящий момент, за каждый настоящий поцелуй, как за обломки после кораблекрушения, — а он стоит в дверях и протягивает мне обломок, и я не знаю, что это — спасение или волна, которая накроет с головой.
Я смотрю на Максима — в его карие глаза, в которые была влюблена по отдельности десять лет, — и не знаю, что делать.
Впервые за пять недель — не знаю.
ГЛАВА 19
ГЛАВА 19
Он сидит напротив меня, и я изучаю его лицо так, как изучают картину, которую видели тысячу раз и только сейчас заметили, что рама — фальшивая, холст — грунтованный поверх другого холста, а подпись в углу принадлежит не тому художнику. Максим красив — это всегда было правдой, та тёмная, архитектурная, продуманная до последнего миллиметра красота, в которой всё на своих местах: линия скул, посадка плеч, жест руки, когда говорит о чём-то важном, тот наклон головы, от которого у меня десять лет подгибались колени, — я влюбилась в эту архитектуру в двадцать три года и прожила в ней целое десятилетие, обставила её мебелью, развесила шторы, расставила свечи, не замечая, что красивый фасад — это ещё не дом, что за стенами гуляет сквозняк, что фундамент треснул задолго до того, как я нашла переписку, и что единственное, что держало конструкцию, — моя слепая, упрямая, самоубийственная вера в то, что любовь — это цемент, которым можно залить любую трещину.