Я останавливаюсь в дверях — в тех самых, через которые пять минут назад вышла Диана, через которые пять недель назад вошёл Роман с потрёпанной папкой и честными глазами, — останавливаюсь и думаю о блоге, о зеркале, об осколках, о маме, которая тридцать лет не плакала и заплакала ради меня, о Романе, который ждёт где-то в этом здании и не звонит, потому что знает — некоторые двери нужно открывать самой.
— Нет, — говорю я.
Он выдыхает — и в этом выдохе слышно всё: облегчение, надежда, тот рефлекс спасённого, который хватается за обломок.
— Это начало, — заканчиваю я. — Просто уже без тебя.
И ухожу — мимо Сони, которая делает вид, что не видит моего лица, мимо стеклянной перегородки, за которой Роман поднимает голову от контактных листов и смотрит на меня тем взглядом, от которого не нужно прятаться, мимо коридора, мимо лифта, мимо всего, что было моей жизнью пять недель назад и что теперь — декорация, которую разбирают после спектакля.
А за спиной — тишина, в которой рушится последняя стена, и я не оборачиваюсь, потому что знаю: за этой стеной — не пустота. За ней — воздух. И мне впервые за очень, очень долгое время — есть чем дышать.
На улице я достаю телефон. Набираю Роману — не смс, звонок, потому что некоторые слова нельзя написать, их можно только произнести, голосом, живым, дрожащим, настоящим.
Он берёт с первого гудка.
— Кофейня через дорогу, — говорю я. — Через десять минут. С корицей.
Пауза — одна секунда, в которой я слышу его дыхание и город за его окном и своё сердце, которое впервые за пять недель бьётся не от страха и не от боли, а от чего-то, чему наконец есть название.
— Буду через пять, — говорит он.
ГЛАВА 21
ГЛАВА 21
Дома — тихо, и эта тишина не похожа ни на одну из тех, что я знала раньше: не на ту оглушительную, космическую тишину первой ночи, когда экран вспыхнул и мир расколо́лся, не на свинцовую тишину бессонных кухонь, когда я писала в его футболке, считая вдохи человека за стеной, не на тишину после разговоров — с Максимом, с Дианой, с мамой, с Романом, — каждая из которых была набита словами, как чемодан грязным бельём, и скрипела по швам от давления невысказанного, — нет, эта тишина другая, она лёгкая, прозрачная, она пахнет мной — цветами, которые я покупаю каждую субботу на Сытном рынке, свечным воском, который жгу по вечерам, книгами, разбросанными по дивану и по полу, потому что я наконец-то позволяю себе разбрасывать книги, и некому сказать «Ев, ну что за бардак», и от этого «некому» не больно, а свободно, как свободно дышать полной грудью после того, как сняли корсет, который носила десять лет и считала объятием.