— Ты не разрушила меня, — говорю я. — Ты разрушила иллюзию, в которой я жила. Это не одно и то же. Иллюзию, что мой муж принадлежит только мне. Иллюзию, что моя сестра никогда не предаст. Иллюзию, что если любить правильно — мир ответит взаимностью. Ты снесла всё это одним ударом — и под обломками оказалась я, живая, злая, красноглазая, некрасивая, — но я. Настоящая. Та, которую я пять недель искала в зеркале и наконец нашла. Так что спасибо, Ди. Спасибо за осколки.

Диана закрывает глаза — и слеза всё-таки уходит, одна, по левой щеке, медленно, как уходят люди, которым некуда торопиться, и эта слеза — единственная настоящая вещь, которую она мне дала за последние два года.

— Уходи, — говорю я. Не жёстко. Не зло. Просто — финально, как ставят точку в конце абзаца, который писали всю жизнь.

Она открывает глаза, смотрит на меня ещё секунду — одну, последнюю, в которой умещается всё, что мы были друг для друга и чем больше не будем, — и уходит. Дверь закрывается. Её шаги в коридоре — быстрые, неровные, не те уверенные, пунктуальные шаги Дианы, которая никогда не опаздывает, — а рваные, сбитые, шаги человека, который уходит от того, что уже невозможно исправить.

В кабинете остаёмся мы с Максимом, и молчание между нами — уже другое, не то, что было час назад, когда он стоял в дверях с «попробовать снова» и я балансировала между яростью и усталостью, — это молчание двух людей, которые одновременно посмотрели на руины и увидели одно и то же: ничего не осталось, всё рухнуло, пыль ещё летит, и единственный вопрос — что теперь.

— Ты знал, что она была влюблена в тебя до меня? — спрашиваю я.

Долгая пауза — и в ней я слышу, как он решает: соврать в последний раз или наконец сказать правду.

— Догадывался, — говорит он.

— И позвонил ей.

— Да.

— Зная, что она моя сестра.

— Да.

Я киваю — одним движением, тем самым, которому научилась у Романа, коротким, окончательным, как щелчок затвора, — и беру пальто со спинки кресла, надеваю, застёгиваю каждую пуговицу медленно, аккуратно, как застёгивала два дня назад, когда уходила в первый раз, — ритуал, последний акт, финальная мизансцена.

— Куда ты? — спрашивает он, и голос его — голый, без архитектуры, без единого фасада, голос человека, у которого не осталось ни плана А, ни плана Б, ни запасного выхода, — просто голос, просто страх, просто мужчина, сидящий в кресле в чужом кабинете и понимающий, что женщина, которую он потерял, уходит окончательно.

— Домой, — говорю я. — Мне нужно кое-что написать.

— Ева. — Его голос ломается на моём имени, на второй букве, на той «в», которую он произносил тысячу раз с нежностью, с желанием, со сном, с ленью, с любовью — или с тем, что мы оба принимали за любовь. — Это конец?