— Да.

— И тебе от этого было легче.

— Да.

Я смотрю на неё долго — десять секунд, двадцать, считаю, потому что считать — мой якорь, мой спасательный круг, единственное, что не предаёт, — и за эти двадцать секунд я вижу всё: семилетнюю девочку с конфетой в коридоре, шестнадцатилетнюю с мокрыми от слёз щеками, взрослую Диану, которая держала мою руку в больнице и шептала «я никуда», — и ту же Диану, которая через час ложилась на моё бельё с моим мужем и гладила его теми же руками, и нежность путалась с предательством так плотно, так безнадёжно, что разодрать их — значит разодрать двадцать семь лет пополам, по живому, без наркоза.

— Ты знаешь, что убивало меня сильнее всего? — говорю я, и голос мой опускается в ту зону, где живёт не злость и не контроль, а что-то древнее, что-то корневое, что-то, что болит не в сердце и не в голове, а в костях, в той части тела, которая помнит всё — каждое объятие, каждый общий секрет, каждое «мы навсегда». — Не он. Он — муж, мужчина, у него своя слабость, своё малодушие, я могу это разложить и понять, как разбираю макет — по слоям, по деталям, по конструкции. Меня убивала ты. Потому что ты знала меня, Ди. Знала, как я люблю — целиком, без остатка, без запасного выхода. Знала, во что я верю — в «навсегда», в «мы», в то, что если любить достаточно сильно, ничего плохого не случится. И использовала это знание — не как оружие, нет, хуже: как карту, по которой обошла все мои укрепления, все мои стены, все мои замки, и вошла туда, куда я не пускала никого, кроме тебя.

Её глаза наполняются слезами — не текут, держатся на краю, как вода на краю плотины, — и она не моргает, не смахивает, стоит и держит, как держала маску двадцать семь лет.

— Я знаю, — говорит она.

— И всё равно.

— И всё равно.

Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — всё, вся наша совместная жизнь, длиннее моего брака, глубже любой любви, — конфеты, зелёнка, «всё пройдёт, Ди», ночные звонки, борщ на маминой кухне, Прага, Рим, рецепт тирамису на салфетке, — всё это стоит между нами, огромное, неподъёмное, и то, что она сделала, стоит рядом, такое же огромное, и ни одно не может вытеснить другое.

— Я не буду делать вид, что прощаю тебя сегодня, — говорю я, и мой голос наконец звучит так, как я хочу, — не холодно, не горячо, не мстительно, а точно, как скальпель, как кадр, как единственное правильное слово в единственном правильном месте. — Может быть, когда-нибудь. Не знаю. Но я хочу, чтобы ты знала кое-что важное.

Она ждёт — и ожидание написано на её лице так крупно, что его видно из космоса.