Он знает. Или догадывается. Или чувствует. Разница не имеет значения, потому что результат один: в моей системе, в моей тщательно выстроенной архитектуре лжи, в моём плане с блокнотом, чеками и геолокациями, появилась переменная, которую я не учла, — человек, который видит сквозь маски, и не потому, что хочет разоблачить, а потому, что для него маски прозрачны, как для меня — фальшивые портфолио.
Я сажусь за стол, открываю ноутбук, и впервые за две недели не знаю, что писать. Потому что писать про Максима и Диану — это привычно, это больно, но понятно, как формула, как рецепт, как маршрут, — а писать про то, что я чувствую сейчас, стоя с кофе с корицей в редакции на Большой Конюшенной, глядя вслед человеку, который назвал мою жизнь «тихой войной» и ушёл, — это значит признаться себе в том, к чему я не готова.
Телефон вибрирует. Максим: «Сегодня буду пораньше. Соскучился. Приготовишь что-нибудь?»
Буду пораньше. Значит — не четверг. Значит — безопасный день. Значит — он придёт домой, обнимет, будет настоящим или похожим на настоящего, и я снова надену маску, и мы снова будем играть в семью, и свечи будут гореть, и бургундское — дышать.
А суббота — послезавтра. Диана и Максим за моим столом. Все карты на руках. Все маски на лицах.
Я закрываю ноутбук, допиваю кофе с корицей до последнего глотка и набираю Максиму: «Конечно. Жду. Целую.»
Потом открываю блог и пишу одну строчку — без поста, без контекста, просто строчку, которая повисает в ленте, как вопрос, как вызов, как обещание:
«Завтра я расскажу вам, что бывает, когда стеклянный дом наконец разбивается.»
За час эту строчку лайкают двадцать тысяч человек.
Но мне важен только один — тот, который вместо лайка оставляет комментарий с аккаунта без аватарки, зарегистрированного сегодня утром, с ником, которого раньше не было:
«Осторожнее со стеклом. Осколки режут обе стороны.»
Я смотрю на этот комментарий и точно знаю, чей он.
И от этого знания мне впервые за две недели хочется не писать — а говорить. Не в экран — в лицо. Не анонимно — по имени.
Суббота скоро. И всё, что я построила, — каждый пост, каждая запись в блокноте, каждый чек, каждый скриншот, каждая бессонная ночь, — всё это ведёт к одному столу, к одному ужину, к одному моменту, после которого ничего уже не будет как прежде.
Я закрываю телефон. Встаю. Выпрямляю спину.
Завтра стеклянный дом разобьётся. Но сегодня — он ещё стоит. И я внутри него — последний день.
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
Суббота наступает, как приговор, — неотменяемая, неоткладываемая, высеченная в календаре, как дата казни, к которой я готовилась две недели, и вот она здесь, и загородный дом пахнет розмарином, дровами и моими духами из Грасса, которые я нанесла щедро, не по капле, как берегу обычно, а широким жестом — на запястья, на шею, за уши, в ложбинку между ключицами, — потому что сегодня эти духи не для Максима и не для себя, сегодня они — метка, территория, запах, которым пропитан каждый сантиметр этого дома, каждая подушка, каждое полотенце, и когда Диана войдёт и вдохнёт этот воздух, она вдохнёт меня, и я хочу, чтобы она это почувствовала, хочу, чтобы ей стало неуютно, хотя бы на секунду, хотя бы на полсекунды, прежде чем она натянет свою маску и начнёт играть роль любящей сестры.