Я готовлю с самого утра — тирамису, как обещала, её любимый, по рецепту, который мы нашли вместе в Риме шесть лет назад, в маленькой траттории у Пантеона, где старик-повар продиктовал нам ингредиенты на салфетке, а мы хохотали, потому что ни одна из нас не говорила по-итальянски, и Диана переводила через телефон, а я записывала, и мы перепутали граммы с унциями и потом три раза переделывали дома, и это было так смешно, так глупо, так по-нашему, что я до сих пор не могу думать об этом без боли, острой, зазубренной, как край разбитого стекла. Я взбиваю маскарпоне и думаю: ты ела этот тирамису за моим столом и спала с моим мужем в моей кровати, и всё это время я была для тебя — что? Декорация? Помеха? Или, что хуже всего, — привычка, от которой не можешь избавиться, как от старого свитера, который жалко выбросить?

Максим протирает стол на террасе, расставляет стулья, носит дрова для камина, — и я слышу его шаги над головой, тяжёлые, уверенные шаги человека, который хозяйничает в собственном доме и не подозревает, что этот дом уже не его, что фундамент подпилен, что стены держатся на честном слове и на моём молчании, которое он принимает за покой, за согласие, за ту уютную тишину, которая бывает между людьми, прожившими вместе десять лет, — а это не тишина, Максим, это обратный отсчёт, и ты не слышишь тиканья только потому, что оно происходит у меня внутри.

Он спускается, обнимает меня сзади, пока я нарезаю лимон для рыбы, утыкается носом мне в шею — привычный жест, автоматический, рефлекторный, тело помнит маршрут, даже когда голова занята другим, — и говорит:

— Красиво у нас. Ты постаралась.

— Для Дианы стараюсь, — отвечаю я и поворачиваюсь к нему с улыбкой, которая стоит мне усилия, равного тому, с каким поднимают штангу, — мышцы лица натянуты, скулы сведены, а глаза приходится контролировать отдельно, потому что глаза — предатели, глаза выдают всё, и я научилась управлять ими, как актриса, которая играет сотый спектакль подряд и больше не чувствует роль, а просто выполняет техническую задачу. — Давно не собирались втроём.

Максим кивает, но я ловлю — не взглядом, нет, чем-то другим, каким-то новым органом чувств, который вырос у меня за эти две недели, как у слепого обостряется слух, — я ловлю микроскопическое напряжение в его плечах, едва заметное сокращение мышц, которое длится долю секунды и которое он тут же гасит, расслабляя руки, поправляя воротник рубашки, делая глоток воды из стакана. Он нервничает. Не сильно — профессионал не нервничает сильно, два года практики превратили его в виртуоза самоконтроля, — но нервничает, и я вижу это, и от этого зрелища мне становится одновременно горько и весело, потому что он боится не разоблачения, он боится вечера, в котором две женщины, которых он якобы любит, будут сидеть за одним столом, и ему придётся жонглировать двумя реальностями одновременно, как цирковой артист, у которого горят факелы и трясутся руки.