— Все читают, — говорит он спокойно, без интонации, без акцента на каком-либо слове, и от этого спокойствия мне становится ещё тревожнее, потому что «все» — это значит сто восемьдесят тысяч, а сто восемьдесят тысяч — это уже не дневник, это уже площадь, трибуна, амфитеатр, в котором я стою голая и думаю, что меня никто не видит, потому что у меня на лице маска.

— Но я думаю, что знаю, кто его пишет, — добавляет Роман и делает глоток из своего стаканчика, и за этим глотком — целая пропасть, потому что он не говорит «я знаю», он говорит «я думаю, что знаю», и эта разница — между знанием и предположением, между обвинением и догадкой — это пространство, в которое он приглашает меня войти, если захочу, но не заставляет.

Пауза. Долгая. Такая, в которой слышно, как за стеной печатает принтер, как звонит чей-то телефон, как стажёр роняет папку и чертыхается, — вся редакция живёт своей жизнью, а мы стоим посреди этой жизни, как два камня в реке, и вода обтекает нас, и мы не двигаемся.

— И кто же? — спрашиваю я, и это самый опасный вопрос, который я задавала за последние две недели, опаснее, чем «почему ты задержался», опаснее, чем «как прошёл день», потому что те вопросы были частью игры, частью маски, а этот — настоящий, первый настоящий вопрос, который я задаю настоящему человеку за всё это время.

Роман смотрит на меня — не сверху вниз, хотя он выше на голову, не снизу вверх, хотя я арт-директор, а он фотограф на контракте, — а прямо, на равных, тем взглядом, который я видела на его фотографиях, тем взглядом, которым он смотрит в объектив, когда снимает правду, а не красоту, — без торжества, без жалости, без любопытства, просто — видит, и от этого «просто видит» у меня подкашиваются ноги, потому что меня две недели никто не видел, я две недели была невидимкой, женщиной за маской, текстом без лица, голосом без имени, и вдруг — вот он стоит, с кофе в руке, с корицей, которую я не заказывала, и смотрит сквозь все мои стены.

— Человек, у которого за глазами идёт очень тихая война, — говорит он наконец.

И уходит. Не дождавшись ответа. Не обернувшись. Унося с собой свой стаканчик, свою догадку и своё спокойствие, которое не похоже ни на равнодушие, ни на такт, а похоже на то, как ведут себя люди, которые знают, что правда — это не подарок, который вручают с улыбкой, а дверь, которую оставляют приоткрытой и отходят в сторону.

Я стою с кофе в руках — картонный стаканчик, корица, тёплый, — и чувствую, как что-то внутри меня трескается, не ломается, не рушится, а именно трескается, как лёд на реке в марте, когда до весны ещё далеко, но вода под ним уже двигается, уже дышит, уже ищет выход.