Тишина. Снег ложится на экран. Позади, за стеклянными дверями галереи, горит свет, Диана улыбается, Максим ищет себя на стенах, а на одной из них висит снимок с подписью «Мой», и двести тридцать тысяч человек только что прочитали, что стеклянный дом разбился.

А я стою на улице, в декабре, с телефоном у уха, и мир, который три с половиной недели назад разлетелся на осколки, вдруг начинает собираться заново — не в прежнюю форму, в другую, новую, с острыми краями и живыми трещинами, — и я не знаю, как она будет выглядеть, но знаю одно: на ней не будет подписи «Мой».

На ней будет подпись «Моя».

— Перезвоните завтра, — говорю я. — Сегодня у меня ещё не закончился один спектакль. А завтра начнётся совсем другая история.

Кладу трубку. Снег идёт. Город шумит. Где-то за моей спиной, в галерее, которая называется «Близкие», догорает последний вечер моей старой жизни.

А новая — уже звонит.

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

Я встречаюсь с издателем в среду — и это первый день моей жизни, когда я еду куда-то не из-за Максима, не из-за Дианы, не из-за блога, не из-за боли, а из-за себя, и это ощущение такое непривычное, такое неудобное, как туфли, которые жмут, но которые ты знаешь — разносятся, — и я сижу в такси на заднем сиденье, смотрю на Петербург за стеклом, серый, декабрьский, с мокрым снегом, который ложится на асфальт и тут же превращается в кашу, и думаю: три с половиной недели назад я стояла перед зеркалом в платье цвета ночного неба и верила, что знаю об этом мужчине всё, а сегодня я еду подписывать договор на книгу о том, как эта вера рассыпалась в пыль, и жизнь — стерва с чувством юмора, жизнь — тот ещё драматург, потому что если бы я сама писала этот сценарий, я бы вычеркнула его как неправдоподобный.

Издательство «Слово» располагается в старом доме на Литейном — высокие потолки, лепнина, паркет, который скрипит под ногами так, будто жалуется на каждого входящего, — и я поднимаюсь на третий этаж по лестнице с чугунными перилами, мимо дверей с табличками, мимо запаха старой бумаги и свежего кофе, и чувствую себя самозванкой, чувствую, что меня сейчас разоблачат, что секретарша посмотрит на меня поверх очков и скажет «вы, должно быть, ошиблись адресом, вы же не писательница, вы арт-директор журнала Forma, вы женщина, которая три недели назад не знала, что её муж спит с её сестрой, какая из вас писательница?» — но секретарша улыбается, предлагает кофе, говорит «Кирилл Аркадьевич ждёт», и я иду по коридору, стуча каблуками по скрипучему паркету, и каждый шаг — как удар метронома, отсчитывающего последние секунды моей анонимности.