Мама не приехала — позвонила утром, голос виноватый, надломленный: давление подскочило, врач запретил вставать. Я знаю, что давление — не от погоды, а от моих слов, от её собственных слёз по телефону в воскресенье. Её тело не выдержало того, что характер держал тридцать лет. Я сказала «справлюсь, мамочка», и мама засмеялась горько — тем смехом, которым женщины нашей породы смеются, когда слышат «я справлюсь» от дочери, которая справляется так же, как они: стиснув зубы, до тех пор пока не рухнет.

Мы входим. Высокие потолки, бетон, выкрашенный в белый, точечный свет на каждом снимке. Диана в центре зала — в чёрном, с открытой спиной, с волосами вверх, — принимает комплименты и сияет так, как должна сиять женщина на своей первой большой выставке.

Я хожу по залу и смотрю. Диана умеет — я всегда это признавала, даже сейчас, когда каждый нерв кричит «ненавижу». Её фотографии живые, тёплые, они пахнут доверием — тем самым, которое люди дарят только тем, кому верят. Каждый портрет — человек, который открылся ей, впустил камеру внутрь, и она это сняла бережно, с нежностью, которую я знала по её рукам в больничной палате, по голосу в трубке каждую пятницу, — нежностью, которой она пользуется, как отмычкой.

Максим рядом — полшага позади, та же дистанция, что и на ужине, то же мышечное напряжение в плечах, — делает вид, что рассматривает снимки, а сам скользит взглядом по стенам быстро, затравленно: ищет себя, проверяет, не выставила ли Диана что-то, что его выдаст. От этого беглого, загнанного поиска мне хочется схватить его за руку и сказать: не ищи, я уже нашла.

Потом я вижу его.

В дальнем углу, за колонной, почти спрятанный — небольшой, в простой чёрной раме, без подсветки, как будто Диана повесила его не для зрителей, а для себя. Снимок мужчины у окна. Он стоит спиной, смотрит на ночной город, плечи расслаблены, в позе человека, которому здесь хорошо, безопасно, которому не нужно притворяться, — он стоит так, как стоят, когда не знают, что на них смотрят, когда тело перестаёт врать.

Я знаю эти плечи. Знаю эту спину. Знаю каждый позвонок, каждую родинку — десять лет засыпала на этом плече, плакала в эту грудь, обнимала эту спину, когда было страшно. И вот она — на стене галереи, в чёрной раме, на выставке моей сводной сестры.

Подпись: «Мой.»

Одно слово. Одна точка. Окончательная, как приговор, как печать.

Я стою перед этой фотографией и не двигаюсь — секунду, две, десять. Люди проходят мимо, никто не останавливается, никто не узнаёт эти плечи, для них это просто снимок, просто мужчина у окна, а для меня — конец, тот самый, к которому я шла три с половиной недели через блокноты, скриншоты, бессонные ночи и двести тысяч подписчиков, — конец, который я представляла иначе, с хлопком двери и разбитыми бокалами, а он выглядит вот так: тихо, в углу галереи, перед чёрно-белым снимком в раме.