Я не знаю, куда иду. Ноги несут меня по набережной, мимо чугунных решёток и чёрной воды, мимо домов с горящими окнами, мимо всего Петербурга, который лежит передо мной — огромный, мокрый, равнодушный, красивый, — и впервые за десять лет то, что я не знаю, куда иду, не пугает меня.

Впервые — это чувствуется как свобода.

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

Пост из блога Евы

«Зеркало»

Блог «Женщина без имени» | 847 комментариев | 2,3 млн прочтений

Я смотрю на себя в зеркало каждое утро — раньше это был ритуал таможни: макияж, укладка, серьги, улыбка на месте, вмятина от подушки разгладилась, глаза не заплаканные, лицо соответствует, — зеркало работало пропускным пунктом между «я дома» и «я для мира», и я проходила его за сорок секунд, не задерживаясь, потому что задержаться — значит увидеть то, что прячется за консилером, а прятать я умела виртуозно, я два десятилетия собственной жизни прятала так профессионально, что обманула даже себя.

Сегодня я стою перед ним двадцать минут — босая, без макияжа, без укладки, без обручального кольца, которое осталось на тумбочке в квартире вместе с духами из Грасса и платьем цвета ночного неба, — всё это лежит в доме, из которого я уехала и в который, может быть, не вернусь, — и просто смотрю.

Кто эта женщина?

Ей тридцать четыре. У неё тёмные круги, которые консилер больше не берёт, — круги цвета четырёх утра, цвета экрана ноутбука в темноте, цвета каждой ночи, когда она сидела на чужой кухне и выкладывала перед вами свои внутренности, слово за словом, как хирург выкладывает органы на операционный стол, — вот сердце, вот лёгкие, вот остатки доверия, вот то, что было гордостью, а стало пеплом, — смотрите, трогайте, если не брезгуете. У неё скулы, которые заострились за последний месяц, потому что она забывала есть — не красиво-трагически, не «я угасаю от горя», как пишут в романах, а буднично, по-идиотски: забывала, потому что голова была занята другим — блокнотом, блогом, пляшущей синей точкой на карте, которая каждый четверг прыгала на Каменноостровский и означала, что муж снова в постели сестры, а я на кухне мариную ему говядину к возвращению, потому что фасад — это ежедневная работа, и выходных не предусмотрено.

У неё глаза цвета осеннего леса — так говорил он, когда ещё умел говорить такие вещи, когда касался моего лица обеими руками и смотрел так, будто я — единственная причина, по которой стоит жить на этой планете, — а я таяла от этого взгляда, боже, как же я таяла, как снег на ладони, как всё, что не умеет сопротивляться теплу, — и теперь в этих глазах живёт что-то новое, что-то, чего не было ни неделю назад, ни месяц, ни десять лет, что-то, для чего у меня наконец нашлось имя.