Не боль.

Боль была раньше — боль это входной билет, первый этаж ада, ознакомительная экскурсия, после которой думаешь, что хуже некуда, а потом оказывается — есть ещё подвал, и подвал подвала, и целая шахта вниз, но к тому времени ты уже обжилась, уже знаешь, где тут кулер и где аварийный выход. Боль — это когда находишь переписку и мир складывается пополам по ровному, фабричному сгибу, как будто он всегда был для этого предназначен. Боль — это узнавать в «Д.» с точкой имя, которое знаешь с семи лет, имя девочки, которая делила с тобой конфеты и обещала «мы навсегда». Боль — это считать месяцы назад и осознавать, что в тот вечер, когда он сказал «я счастливый человек» с таким лицом, что у тебя перехватило горло от нежности, — у него в телефоне мерцало непрочитанное сообщение от неё, и закрытые глаза означали не блаженство, а усталость жонглёра, который держит в воздухе два горящих факела и боится, что кто-нибудь включит свет. Боль — это когда сестра, которая гладила тебя по голове в больнице после выкидыша, через час ложилась на твоё постельное бельё с твоим мужем, и гладила его теми же руками, — и я не хочу это додумывать, но мозг додумывает каждую ночь, каждую проклятую ночь, как заезженная пластинка, которую невозможно остановить.

Боль — я уже умею с ней, я приручила её, как приручают дикое животное: не лаской, а повторением, — и теперь она ходит рядом, оскалив зубы, но не кусая, только иногда рычит ночью, когда рука тянется к пустому месту на кровати.

То, что живёт в моих глазах сейчас, — это любопытство.

Жадное, голодное, бесстыдное, звериное любопытство к самой себе — к той, которая осталась, когда маска упала, когда блокнот закрылся, когда двести пятьдесят тысяч подписчиков наконец прочитали последний пост, и я выключила экран и осталась одна, в тишине, без сценария, без следующего хода, без расписания, — кто я без него, без его имени рядом с моим, без его «красивая», которое было моей дозой, без двух слогов «Мак-сим», которые десять лет были ответом на любой вопрос?

Я стою перед зеркалом и впервые за десять лет смотрю на себя не его глазами — не глазами жены, арт-директора, лучшей подруги, той женщины из ленты, у которой всё идеально, — просто своими. И вижу человека, которого почти не знаю. Это пугает. Это восхищает. Это самое настоящее ощущение за годы — честнее любого «люблю», честнее той версии себя, которую я носила, как корсет: красиво, но дышать невозможно.

Кто-то на прошлой неделе написал в комментариях: «Уйди уже от него, хватит размазывать сопли на весь интернет.» Четыреста двенадцать лайков. Я понимаю этого человека — я сама была этим человеком, я сидела в своём стеклянном доме с бокалом бургундского и смотрела на чужие трагедии, и думала: уйди, слабачка, это же очевидно, чего ты ждёшь, сколько ещё нужно чеков, фотографий, пропущенных пуговиц на рубашке, — ну сколько?