— Ева Андреевна, здесь Диана Соколова. Говорит, вы знаете о чём. Пустить?

Максим бледнеет — мгновенно, как бледнеют люди, которых ударили в солнечное сплетение, — и я не отрываю от него взгляда, не отрываю, потому что хочу видеть это, хочу запомнить каждую микросекунду: как его глаза расширяются, как челюсть сжимается, как руки, лежавшие вдоль тела расслабленно, сжимаются в кулаки, — хочу видеть, как его мир, только что начавший складываться в новую конструкцию, снова летит в пропасть.

Диана. Здесь. Сейчас. В моей редакции, на моей территории, в тот момент, когда он впервые за десять лет сказал что-то настоящее.

Я не планировала этого — и это самое страшное, потому что пять недель я контролировала каждый шаг, каждый ход, каждый пост, а сейчас жизнь вырвалась из-под контроля и несётся вперёд, как поезд без машиниста, и я стою на рельсах.

— Да, — говорю я, не отрывая взгляда от Максима, и мой голос не дрожит. — Пустить.

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

Она входит — и я понимаю, что готовилась к этому моменту пять недель, считала до него дни, ночи, вдохи, посты, чеки, скриншоты, пропущенные пуговицы, — и всё равно не готова, потому что к Диане невозможно подготовиться, как невозможно подготовиться к землетрясению, даже если живёшь на разломе и знаешь, что тряхнёт, — ты знаешь умом, а тело всё равно падает, хватается за стены, ищет опору, и моя опора сейчас — край стола, за который я держусь так, что белеют костяшки, потому что в дверях моего кабинета стоит женщина, которую я знаю двадцать семь лет, дольше, чем знаю себя, — и которая оказалась незнакомкой.

Двадцать семь лет — это не дружба, это геология, это пласт за пластом, слой за слоем: первый класс, когда мама вышла замуж за её отца и привела меня за руку в чужую квартиру, пахнущую чужой жизнью, и Диана стояла в коридоре в колготках со стрелкой и смотрела на меня так, будто я — инопланетянин, а потом сказала «у тебя красивые волосы» и протянула конфету, и с этой конфеты началось всё. Я знаю, как она смеётся — запрокидывая голову, закрывая глаза, обнажая горло, с тем хрипловатым придыханием, от которого хочется смеяться вместе, даже если не смешно. Знаю, что она боится собак — с шести лет, когда соседский спаниель укусил её за щиколотку, и я таскала ей зелёнку и пластыри и дула на рану, пока она ревела. Знаю, что не ест кинзу, что спит на левом боку, что грызёт колпачки ручек, что в шестнадцать плакала у меня на плече из-за первого парня — Лёши, с кудрями и гитарой, который бросил её ради одноклассницы, — и я гладила её по волосам и говорила «всё пройдёт, Ди, ты заслуживаешь лучшего», и верила в это, и она верила мне, и мы обе не знали, что «лучшее» для неё однажды окажется моим мужем.