Что дальше — не знаю. Впервые за месяц не знаю и не боюсь незнания. Четыре недели я жила по расписанию, как он жил по расписанию: его вторник — Диана, его четверг — Диана, а моё утро — маска, мой день — работа, мой вечер — наблюдение, моя ночь — блог. Каждая эмоция на поводке. Каждое слово на весах. Каждая слеза — под запретом, потому что слёзы размывают фокус, а мне нужна была резкость, хирургическая, фотографическая, та, которой снимает один человек, о котором — чуть ниже.
Расписание кончилось. И я стою перед зеркалом и хохочу — в голос, одна, запрокинув голову, до боли в рёбрах, в тех самых рёбрах, которые болели, когда я впервые за три недели плакала в маминой ванной, — хохочу, потому что женщина в отражении хохочет тоже, красноглазая, острая, некрасивая, растрёпанная, живая, и мне впервые за десять лет нравится то, что я вижу.
Я хочу с этой женщиной познакомиться. Я думаю, мы поладим.
P.S. Тому, кто пишет мне каждый день и подписывается «Р», — я читаю. Каждое слово. Каждое утро, прежде чем открыть глаза, руки сами тянутся к телефону, и первое, что ищу, — не новости, не комментарии, не цифры, а ваши короткие сообщения, от которых пахнет кофе с корицей и честностью, которую я разучилась узнавать. Я пока не отвечаю — не потому что не хочу, а потому что должна научиться стоять одна, прежде чем позволить себе прислониться. Но я читаю. И однажды — отвечу. Скоро.
P.P.S. Мне предложили написать книгу. Я отказалась — тогда, когда ещё горела. А теперь думаю: книга будет. Только не та, которую от меня ждут, — не инструкция по выживанию, не «как я простила и отпустила», не пособие для женщин, которых бросили. Другая. Книга о женщине, которая стояла перед зеркалом — и впервые за десять лет увидела собственное лицо. И расхохоталась.
Следующий пост — скоро. Всё наконец движется. Нет — всё наконец сдвинулось.
А вчера я подала на развод. И рука не дрожала.
ГЛАВА 18
ГЛАВА 18
Редакционная летучка заканчивается в половину первого, и я понимаю это только потому, что Соня — мой ассистент, двадцать два года, рефлексы как у кошки и чутьё на катастрофу лучше любого сейсмографа, — тихонько кладёт передо мной картонный стаканчик с кофе и шёпотом, одними губами, так, чтобы не услышали остальные восемь человек за столом, говорит: «Ева Андреевна, вы уже сорок минут смотрите на пустой слайд.»
Я поднимаю глаза на экран — белый прямоугольник проектора, мёртвый, без единой буквы, без макета, без обложки, без ничего, — и он похож на страницу, которую я открыла ночью в блоге и не смогла заполнить, потому что слова кончились, впервые за пять недель слова кончились, щёлкнули и вышли, как бензин из бака, — и ты стоишь на обочине собственной жизни и не понимаешь, как ехать дальше.