— Технические неполадки, — говорю я вслух, и в переговорной становится так тихо, что слышно, как за окном на Большой Конюшенной кто-то давит на клаксон — длинно, зло, с тем отчаянием, которое бывает у людей, застрявших в пробке и в жизни одновременно.

Восемь пар глаз смотрят на меня, и в каждой паре — то знание, которое не нуждается в словах: эти люди работают со мной годами, видели меня в дедлайны, когда я не спала трое суток и держалась на эспрессо и злости, видели после выкидыша, когда вернулась через неделю и сказала «я в порядке» голосом, от которого каждый из них отвёл глаза, — восемь человек, которые умеют читать между строк лучше любого литературного критика и которые сейчас читают между моих строк одно: что-то случилось, что-то большое, что-то, о чём спрашивать нельзя.

— На сегодня всё, — говорю я. — Макет февральского номера жду до пятницы. Свободны.

Они уходят с той деликатной скоростью, которая означает: мы всё замечаем, но спрашивать не будем, потому что ты — наша Ева, и ты имеешь право на один пустой слайд за двенадцать лет безупречной работы. За это я их и люблю — за молчание, которое не пустое, а полное, набитое уважением до краёв.

Остаётся Роман.

Он сидит в дальнем углу переговорной — там, где свет из окна падает вполсилы, где обычно никто не садится, потому что далеко от кофемашины и слишком близко к радиатору, который шипит, как змея с мнением, — и сидит там намеренно, я это уже знаю так же твёрдо, как знаю своё имя, потому что за пять недель рядом с этим человеком я выучила его привычки с той же маниакальной точностью, с какой десять лет изучала привычки Максима, — только Максима изучала, чтобы любить, а Романа — чтобы понять, и разница между этими двумя процессами оказалась глубже Марианской впадины. Роман всегда выбирает позицию, с которой видно всё, а его — минимально, как фотограф, который снимает из тени и никогда не попадает в кадр.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Не «всё хорошо?» — потому что «всё хорошо» приглашает соврать, распахивает дверь для маски, стелет красную ковровую дорожку для вранья. Не «что-то случилось?» — потому что это допрос, это лампа в лицо, это «показания подозреваемого». Именно — «ты в порядке», два слова, прямых, как хирургический скальпель, которые означают: я вижу, что нет, но даю тебе право сказать это самой.

— Нет, — говорю я.

И это слово выходит легко, без судороги в горле, без того чугунного замка, который десять лет стоял на моём «нет» и превращал его в «ну, в общем-то, нормально» или «справлюсь» или «не беспокойся», — я была воспитана на «всё отлично», на мамином «сама», на бетоне, которым заливают чувства, чтобы они, не дай бог, не проросли наружу, — и Максим за десять лет, кажется, ни разу не слышал от меня настоящего «нет», того, которое означает именно «нет», а не «обними покрепче, и я скажу да».