Утром, пока Максим принимает душ и насвистывает что-то из Синатры — как делает каждое утро, невыносимо нормальный, невыносимо довольный жизнью, — я открываю ноутбук.
У записи семнадцать просмотров.
Семнадцать незнакомых людей прочитали то, что я написала ночью на кухне в чужой футболке, со слезами на клавиатуре, — и я чувствую что-то странное, что-то похожее на первый вдох после того, как долго держишь голову под водой.
К обеду, когда Максим уже на объекте — настоящем или нет, мне теперь уже всё равно, — я проверяю снова.
Четыре тысячи.
Четыре тысячи людей читают историю женщины из стеклянного дома, и я смотрю на эту цифру, и внутри меня, там, где ещё вчера была пустота, впервые шевелится что-то живое — не боль, не злость, не отчаяние, а что-то острое, горячее, с металлическим привкусом, что-то, у чего пока нет названия, но что я позже научусь называть своим именем.
Власть.
ГЛАВА 3
ГЛАВА 3
Она звонит в пятницу, как обычно, — ровно в шесть вечера, минута в минуту, потому что Диана никогда не опаздывает с пятничным звонком, это наша традиция, наш ритуал, наш маленький священный обряд, который мы не пропускали ни разу — ни когда она лежала с ангиной и хрипела так, что я разбирала одно слово из трёх, ни когда я рыдала в больнице после выкидыша и не могла говорить, а только дышала в трубку, а она дышала в ответ, и этого было достаточно, — мы всегда звонили друг другу по пятницам, что бы ни случилось, и я всегда брала трубку с первого гудка, всегда, потому что это была Диана, а Диана — это я, только в другом теле, с другими глазами, с хрипловатым смехом и привычкой грызть колпачки ручек.
Я смотрю на её имя на экране — «Ди» с сердечком, которое я поставила лет пять назад и ни разу не подумала убрать, — и впервые в жизни не знаю, кто мне звонит.
Нет — я знаю, кто. Я просто больше не знаю, что это за человек.
Третий гудок. Четвёртый. Пятый. Палец висит над зелёной кнопкой, и я чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное, густое, похожее на тошноту, но не тошнота — что-то хуже, что-то, от чего не помогает стакан воды и открытое окно, что-то, что живёт в том месте, где раньше жила любовь к ней, и теперь занимает всё пространство, как чернильное пятно на белой скатерти, расползаясь по каждому воспоминанию, по каждому «помнишь, как мы», по каждому «ты моя сестра», по каждому «я без тебя не могу».
Беру трубку.
— Ев, привет! — Голос тёплый, чуть виноватый, с той знакомой интонацией, которую я могла бы узнать в толпе из тысячи голосов, интонацией, в которой всегда слышалось «я тебя люблю» даже тогда, когда она говорила «передай соль». — Замоталась совсем, прости. Как вы отметили годовщину?