Она рассказывает про работу — про нового клиента, который хочет ребрендинг, про коллегу, которая её бесит, про дедлайн, который горит, — и я слушаю, и киваю, и говорю «ужас», «серьёзно?», «вот стерва», и каждое моё слово — это идеально выточенная деталь спектакля, который я играю для аудитории из одного человека, и я играю лучше, чем когда-либо в жизни, лучше, чем на школьных постановках, где Диана всегда получала главную роль, а я — второстепенную, потому что учительница говорила «у тебя, Ева, нет сценического присутствия», и если бы она видела меня сейчас, она бы подавилась своими словами.

Потом я рассказываю ей про свой новый проект в журнале — колонку о женщинах, которые начинают жизнь заново, — и это правда, я действительно веду эту колонку, и ирония настолько жирная, что мне приходится прикусить язык, чтобы не выдать себя, потому что я сейчас и есть та женщина, о которых пишу, только мои читательницы не знают, что автор — не сочувствующий наблюдатель, а участник, обломок, осколок в зеркале.

— Нам надо встретиться, — говорит Диана тем голосом, которым предлагают что-то простое и естественное, как чашку кофе, как прогулку, как воздух. — Все вместе. Ты, я, Макс. Как в старые времена. В следующую субботу, а?

Как в старые времена. Она произносит это — «как в старые времена» — и я думаю: в какие именно старые времена ты хочешь вернуться, Ди? В те, когда мы ещё не делили одного мужчину, или в те, когда ты уже его делила, но я об этом не знала, и ты сидела за нашим столом и трогала его ногу своей под столешницей, пока я подкладывала тебе салат и радовалась, что мои любимые люди так хорошо ладят?

— Отличная идея, — говорю я.

И это не просто согласие — это приглашение в ловушку, в мышеловку, в капкан, который я ещё не построила, но уже вижу его контуры, уже чувствую его форму, как скульптор чувствует статую в необработанном камне, — и мне нужна эта суббота, мне нужно видеть их рядом, видеть, как они играют, как обмениваются взглядами, как прикасаются и не прикасаются, мне нужно видеть масштаб лжи, чтобы точно знать, какой величины должна быть правда.

Мы прощаемся — она говорит «люблю тебя, Ев», и я говорю «и я тебя», и это единственный момент за весь разговор, когда мой голос чуть не ломается, потому что самое страшное — я не вру, я действительно её люблю, чёрт возьми, я люблю её, как любят руку, которая тебя кормила и которая тебя ударила, и эта любовь никуда не делась, она просто лежит теперь на дне, придавленная всем остальным, как цветок под слоем битого стекла.