Я вызываю такси и сажусь на заднее сиденье, и город за стеклом плывёт, мокрый, серый, декабрьский, — и я достаю телефон, открываю «Стеклянный дом», двести сорок три тысячи подписчиков, двести сорок три тысячи людей, которые ждут от меня продолжения, ждут крови, развязки, финала, хлопка двери и разбитых бокалов, — и пишу, быстро, одним пальцем, на ходу:

«Сегодня мне предложили превратить мою жизнь в книгу. Большие деньги. Большой тираж. Большая аудитория. Я отказалась. Не потому, что моя история не стоит книги. А потому, что я ещё не дожила до последней страницы. И потому что есть вещи, которые нельзя продавать, пока они ещё болят. Можно продать шрам — но не открытую рану.

Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, когда скажу ему правду. Не знаю, как посмотрю ей в глаза. Не знаю, кем стану, когда всё закончится. Это всё так тяжело и так сложно.

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

Роман стоит в дверях моего кабинета — без стука, без предупреждения, без той вежливой паузы, которую делают люди перед тем, как войти в чужое пространство, — стоит так, как стоял в первый день на кастинге, когда распахнул дверь переговорной, будто она принадлежит ему, только сейчас у него в руках не потрёпанная папка с фотографиями, а один-единственный лист бумаги, распечатанный на офисном принтере, и я узнаю этот текст с расстояния трёх метров так же легко, как узнают собственный почерк, — мой последний пост, тот самый, где я написала про архитектора, который строит дома для других, но давно снёс собственный, тот, который за ночь набрал сто двадцать тысяч репостов и который читала, кажется, вся страна, кроме одного человека — того самого архитектора.

Я смотрю на Романа, и у меня внутри не паника, не страх разоблачения, не та судорога, которая сжимала горло каждый раз, когда он подходил слишком близко к правде, — а что-то похожее на выдох, долгий, глубокий, тот выдох, который делают люди, когда перестают нырять и наконец позволяют себе всплыть.

— Закрой дверь, — говорю я.

Голос ровный. Это меня саму удивляет — я ожидала дрожи, срыва, той трещины, которая проходила по моему голосу каждый раз, когда Роман оказывался рядом и мои стены начинали крошиться, — но голос ровный, твёрдый, голос женщины, которая четыре недели строила фасады и сегодня впервые не хочет за ними прятаться.

Он входит, закрывает дверь, опускает жалюзи на стеклянной перегородке — одну полосу за другой, не торопясь, методично, как будто даёт мне время придумать легенду, сочинить объяснение, натянуть маску, — но легенды у меня нет, маски закончились, и единственное, что осталось, — усталость, тяжёлая, как свинец, усталость от того, чтобы скрывать что-то ещё и здесь, в этом кабинете, от этого человека, который всё равно видит сквозь стены.