— Садись, — говорю я, и впервые обращаюсь к нему на «ты», и это «ты» вырывается так естественно, как будто мы давно перешли эту границу, просто оба делали вид, что она существует.

— Я постою.

Он кладёт листок на стол между нами — аккуратно, по центру, как кладут карту, которая меняет ход игры, — и я не смотрю на текст, я и так знаю каждое слово, каждую запятую, каждый вдох между строчками, потому что писала это в четыре утра на кухне, в его футболке, после того как Максим снова вернулся с Каменноостровского, и снова пах чужим гелем для душа, и снова поцеловал меня в макушку и сказал «устал как собака», и я лежала рядом с ним с открытыми глазами и думала: сколько ещё, сколько ещё ночей я буду считать вдохи человека, который засыпает рядом со мной с чистой совестью, потому что у него её нет.

Я смотрю на Романа. На линию его челюсти — резкую, как линия горизонта на его снимках. На то, как он держит руки — спокойно, вдоль тела, без агрессии, без вызова, без той мужской позы «я пришёл разбираться», которую я видела у Максима каждый раз, когда он разговаривал с подрядчиками, — Роман стоит так, как стоят люди, которые пришли не требовать, а присутствовать.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет осуждения — я искала его, ждала, готовилась к нему, потому что осуждение — это хотя бы понятная реакция, с ней можно работать, от неё можно защищаться. Нет жалости — той, от которой хочется ударить, потому что жалость — это всегда сверху вниз, а я четыре недели карабкалась наверх из ямы, в которую меня столкнули два самых близких человека. В его взгляде — что-то другое, что-то, чему у меня нет названия, и именно поэтому оно пугает меня больше осуждения, больше жалости, больше всего, что я научилась терпеть за эти четыре недели, — потому что безымянное нельзя контролировать, а я уже потеряла контроль над всем остальным.

— Он читает? — спрашивает Роман. — Максим?

— Нет, — отвечаю я, и в этом «нет» — не облегчение, а горечь, тёмная, густая, с тем металлическим привкусом, который я научилась узнавать как вкус собственной злости. — Он в принципе читает только технические журналы и меню ресторанов. Тех ресторанов, куда водит не меня.

— Значит, пока не читает, — уточняет Роман, и ударение падает на «пока», как молоток падает на гвоздь. — Это не одно и то же.

Я встаю из кресла — резко, потому что сидеть напротив этого человека и его правды больше невозможно, сидеть — это позиция допрашиваемого, а я четыре недели была следователем и не собираюсь меняться ролями. Иду к окну. За стеклом — Петербург в январском тумане, серый и влажный, как акварель, которую не успели дорисовать, размытые контуры зданий, фонари, похожие на пульсирующие точки в тумане, и где-то там, за этой серой завесой, — офис Максима на Крестовском, и, может быть, прямо сейчас он пишет Диане, может быть, они смеются, может быть, он говорит ей те слова, которые раньше принадлежали мне, — «скучаю», «ты моя», «когда увидимся», — а может быть, он проектирует чей-то фасад и даже не подозревает, что его собственный уже осыпается.