Меня зовут Ева. Мне тридцать четыре. Я стою перед зеркалом — босая, без макияжа, без кольца, без маски — и мне нравится та, которую я вижу. Женщина с острыми скулами и тёмными кругами, с глазами цвета осеннего леса, в которых больше не живёт ничья ложь, — только любопытство к тому, что будет дальше.
Спасибо, что слушали. Спасибо, что узнавали. Спасибо, что не дали мне сойти с ума в те ночи, когда единственным собеседником был экран.
А теперь — живите. И я буду.
Я перечитываю написанное, и буквы не расплываются — глаза сухие, и это не потому, что я разучилась плакать, как в те первые недели, когда внутри всё пересохло и вместо слёз шёл текст, — нет, глаза сухие, потому что плакать не о чем, потому что этот пост — не рана, а шов, последний стежок, после которого хирург снимает перчатки и говорит «всё, можете вставать».
Публикую.
Закрываю крышку ноутбука — и звук этого закрытия, мягкий, щёлкающий, звучит как точка в конце книги, которую я писала пять недель, книги, которую не планировала, не хотела, не выбирала, — книги, которая выбрала меня.
Телефон вибрирует. Роман. Одно слово: «Прочитал.»
И через секунду — второе сообщение: «Иду к тебе. С корицей.»
Я улыбаюсь — той улыбкой, которая родилась в пустом кабинете на Большой Конюшенной, когда он ушёл, не обернувшись, и оставил после себя запах кофе и слово «прогресс», — улыбкой без названия, без маски, без усилия, улыбкой женщины, которая наконец стоит на своих ногах и знает: следующий шаг — её.
ЭПИЛОГ. Год спустя
ЭПИЛОГ. Год спустя
Квартира на Петроградской — не та, наша с Максимом, с паркетом из морёного дуба и призраками свечей на подоконниках, — другая, новая, с высокими окнами, выходящими на крыши, с запахом краски, которая ещё не до конца выветрилась после ремонта, с книжными полками, которые Роман собирал сам, ругаясь на инструкцию по-русски и по-французски одновременно, пока я сидела на полу в его футболке — не серой, не растянутой, не чужой, а его, тёмно-синей, пахнущей им, кожей и кофе, — и хохотала так, что болели рёбра, и эта боль в рёбрах была совсем другой, не той, от которой я задыхалась в маминой ванной год назад, а той, от которой хочется жить.
Книга вышла в сентябре — «Осколки в зеркале», твёрдый переплёт, мелованная бумага, мой текст, мой голос, моё лицо на задней обложке, — и Кирилл Самохин позвонил мне в день, когда тираж ушёл в печать, и сказал: «Вы остыли, Ева, я вижу, пепел больше не обжигает, — добро пожаловать.» Я подписала договор в той же комнате на Литейном, с теми же скрипучими полами, и рука не дрожала, и сумма аванса была больше, чем в первый раз, и я не почувствовала ни эйфории, ни торжества, — только спокойствие, глубокое, корневое, спокойствие человека, который знает, что история дожита до последней страницы и теперь может быть рассказана, не потому что болит, а потому что стала частью меня, как шрам, который больше не ноет.