Я слышу, как Максим отходит от двери, как его шаги удаляются по коридору, как он набирает номер — Дианы? свой рабочий? какой-нибудь третий, о котором я ещё не знаю? — и мне уже всё равно, потому что четверг — через четыре дня, и на выставке Дианы будет много людей, и среди них буду я, и среди них, возможно, будет Роман с камерой, которая видит правду, и среди них точно будет моя мама, потому что я позвоню ей через час и скажу: «Приезжай, мне нужно, чтобы ты была рядом», — и она приедет, без вопросов.
Я открываю дверь ванной, выхожу в коридор, и квартира выглядит так, как выглядела всегда, — светлая, тёплая, с паркетом из морёного дуба, с подоконниками, на которых стоят цветы, с фотографиями на стенах, нашими фотографиями, улыбающимися, счастливыми, мёртвыми, — и я иду по этому коридору, мимо вешалки, мимо зеркала в прихожей, мимо тумбочки, на которой три недели назад лежал его телефон, — иду в кухню, открываю ноутбук и захожу в блог.
Двести двадцать три тысячи подписчиков. Двести двадцать три тысячи человек, которые ждут, когда стеклянный дом разобьётся. И я пишу — не ночью, а сейчас, днём, в воскресенье, с мокрым лицом и красными глазами и солью на губах, — пишу то, чего от меня не ждут.
«Сегодня мне позвонила мама. Она сказала: люди должны плакать. И я заплакала — впервые за три недели, в ванной, на краю ванны, до боли в рёбрах. Я плакала так долго, что забыла считать. А я считаю всё — секунды, вдохи, шаги, дни, — я считаю, потому что числа не предают, числа не врут, числа не ложатся в чужую постель и не звонят с вопросом «как дела». Но сегодня я забыла считать. И это — прогресс.
Мама сказала ещё одну вещь: уходи, пока тебя можно собрать. И я подумала: а что, если меня уже нельзя? Что, если осколки так мелки, что их не склеить? Что, если женщина, которая выйдет из этого дома, — не та, которая входила?
И знаете что? Может, это и хорошо. Может, та, которая входила, — заслуживала лучшего дома.»
Публикую. Закрываю крышку. Беру телефон и набираю мамин номер.
Она берёт трубку с первого гудка — с первого, как я раньше, как берут, когда ждут, когда боятся, когда любят так, что каждый гудок — вечность.
— Мам, — говорю я. — Приезжай. В четверг. На выставку Дианы.
Пауза. Секунда.
— Я приеду, — говорит она.
Я кладу трубку и улыбаюсь, и эта улыбка — новая, незнакомая, солёная от слёз, — не похожа ни на маску для Максима, ни на оружие для Дианы, ни на трещину, через которую видно небо.
Она похожа на мамину.
ГЛАВА 10
ГЛАВА 10
Выставка называется «Близкие» — одно слово, белым по чёрному, на афише у входа в городскую галерею на Мойке, — и я стою перед этим словом в декабрьских сумерках, с Максимом, который держит меня под руку, как держат жену, которой гордятся, и от этого прикосновения мне хочется отдёрнуть руку так резко, чтобы он потерял равновесие, но я не отдёргиваю, потому что сегодня последний вечер, когда я играю эту роль, и я доиграю до конца.