Она выглядит как трещина, через которую наконец видно небо.
ГЛАВА 9
ГЛАВА 9
Мама звонит в воскресенье — как всегда, – воскресный звонок дочери, утренний кофе с кардамоном, вечерний Достоевский в кресле у торшера, ежедневная прогулка по набережной Фонтанки в любую погоду, включая ту, в которую нормальные люди не выходят из дома, — и мама выходит, потому что мама давно перестала быть нормальным человеком, мама стала чем-то большим, чем-то из породы тех женщин, которых не ломает предательство, а закаляет, как закаляет сталь огонь, — и я всегда восхищалась ею, и всегда боялась стать ею, и вот теперь, кажется, становлюсь.
Ей шестьдесят два. Она живёт одна в двухкомнатной квартире на Васильевском, с котом по имени Бродский — назвала в честь поэта, потому что «этот хотя бы не уедет и не предаст», — с книжными полками до потолка, с запахом корицы и старого дерева, и каждый раз, когда я приезжаю к ней, мне кажется, что я вхожу не в квартиру, а в крепость, в бункер, в убежище, которое она выстроила вокруг себя за тридцать лет, после того как второй муж — мой отчим, Виктор Сергеевич, элегантный, седовласый, с манерами дипломата и моралью шулера, — ушёл к двадцати восьмилетней аспирантке, оставив маме записку на кухонном столе: «Прости, я нашёл себя». Нашёл себя. В двадцати восьмилетней аспирантке. Мама прочитала записку, сложила её вчетверо, убрала в ящик комода — тот самый ящик, где лежат документы, свидетельства, всё важное, — и ни разу, ни единого раза за двадцать лет не упомянула его имя вслух, как будто вычеркнула его не из жизни, а из алфавита, из самой возможности существования.
Первый муж — мой отец — ушёл, когда мне было четыре, с объяснением ещё более красивым: «Ты заслуживаешь лучшего, чем я». Мама говорила потом, много лет спустя, одну фразу, которую я запомнила навсегда: «Мужчина, который уходит с красивым объяснением, — опаснее того, который уходит молча, потому что молчаливый хотя бы не врёт тебе напоследок». И я думала тогда, в свои семнадцать, слушая это за кухонным столом, пока мама резала лук и не плакала — никогда не плакала от лука, никогда не плакала ни от чего при мне, — я думала: со мной такого не будет, я выберу правильно, я буду умнее, я буду внимательнее, я не повторю. Господи, какая самонадеянная дура. Какая слепая, наивная, влюблённая в собственную исключительность дура, которая думала, что предательство — это генетика, наследственность, мамина карма, а не просто — жизнь, которая бьёт всех одинаково, без разбора, без оглядки на то, насколько ты умна, красива, осторожна.