«Сегодня меня нашли. Не он. Другой. Тот, который видит трещины. Он стоял в дверях с моим текстом в руках и смотрел на меня так, как смотрят на человека, а не на историю. И это страшнее, чем всё, что было до. Страшнее переписки. Страшнее фотографий. Страшнее подписи «Мой» на чужой стене. Потому что быть увиденной — значит больше не прятаться. А я четыре недели только и делала, что пряталась — за блогом, за блокнотом, за планом, за маской, за миллионом подписчиков, которые знают мою боль, но не знают моего имени. И вот пришёл человек, который знает имя. И не ушёл.

Завтра я перестану прятаться. Завтра я скажу — вслух, в лицо, своим голосом — то, что четыре недели говорила только экрану. И стеклянный дом наконец рухнет. Не тихо, как в галерее. Громко. С именами. С осколками.

Но это завтра.

А сегодня — я сижу в пустом кабинете с опущенными жалюзи, и на столе лежит место, где только что лежал мой текст, и это место — пустое, и эта пустота — не страшная. Она похожа на чистый лист. На первый кадр. На вдох перед прыжком.»

Публикую. Закрываю крышку.

За окном Петербург зажигает огни — один за другим, как зажигают свечи, те самые, которые я расставляла по всей квартире четыре недели назад, в вечер годовщины, не зная, что через полчаса мой мир расколется пополам. Огни города не похожи на те свечи — они не пахнут хвоей и воском, они не мерцают от сквозняка, они не гаснут, когда заканчивается воск, — они горят, ровно, упрямо, безлично, как горит правда, когда её наконец произносят вслух.

Завтра — Максим. Завтра — правда. Завтра — осколки.

А сейчас я беру телефон, набираю ответ на его «не жди» — и впервые за четыре недели не пишу «хорошо, целую», не пишу «скучаю», не пишу ничего из привычного набора слов, которыми жена отвечает мужу, который врёт.

Я пишу: «Нам нужно поговорить. Завтра. Дома. Без телефонов.»

Отправляю.

И жду — не ответа, нет, ответ придёт, и он будет растерянным, или испуганным, или равнодушным, или привычно-ласковым, и это уже не имеет значения, — я жду другого.

Я жду завтра.

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

Съёмка в восемь утра — это почти тишина, почти — потому что Роман уже здесь, у гранитного парапета набережной, с камерой, опущенной вдоль бедра, как солдат опускает оружие, когда знает, что бой будет, но не сейчас, — он стоит лицом к Неве и не снимает, просто смотрит, как утренний январский свет, бледный и неуверенный, ложится на гранит Фонтанки, и ждёт, и за четыре недели работы рядом с ним я научилась отличать это ожидание от лени, от растерянности, от всего, что я принимала за медлительность в первые дни, когда злилась, поторапливала и думала, что знаю о фотографии больше него, — это не медлительность, это терпение совсем другого рода, терпение человека, который понял однажды, что лучший кадр не ловят, а принимают, как принимают гостя, который пришёл без приглашения. Первые две недели это раздражало меня до зубного скрежета — я привыкла к фотографам, которые стреляют затвором, как из пулемёта, сто кадров в минуту, из которых один окажется пригодным, а остальные девяносто девять — мусором, красивым, технически безупречным, мёртвым мусором. Теперь я понимаю: он знает лучше всех, кого я встречала за двенадцать лет в журнале.