— Ты смотришь на меня уже полминуты, — говорит он, не поворачиваясь.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Я подхожу, встаю рядом, смотрю на воду — чёрную, маслянисто-тяжёлую, в которой отражаются фонари и чей-то далёкий силуэт на другом берегу.

— Спала? — спрашивает он.

— Нет.

— Писала?

— Да.

Он опускает камеру ещё ниже, достаёт телефон, открывает браузер — я вижу боковым зрением, как загружается знакомая страница, белый фон, чёрный шрифт, мой шрифт, мои слова, — и читает вслух, негромко, тем голосом, которым читают не для публики, а для себя:

— «Сегодня меня нашли». — Пауза. — Пятьдесят восемь тысяч комментариев за ночь.

— Я не читала комментарии.

— Почему?

— Потому что они пишут о своей боли, не о моей, — говорю я, и удивляюсь тому, как легко это выходит, как естественно звучит правда, когда рядом человек, которому не нужно её упаковывать и процеживать через маску. — А сегодня у меня нет сил держать чужое.

Он смотрит на меня — долго, не мигая, тем самым взглядом, от которого хочется отвернуться и невозможно отвернуться одновременно.

— Это самое честное, что ты мне сказала, — говорит он.

— Я всегда говорю честно.

— Нет. — Он убирает телефон, медленно, как убирают оружие в кобуру. — Ты говоришь точно. Это не одно и то же. Точно — это когда каждое слово на своём месте, когда фраза выстроена так, что комар носа не подточит, когда ты контролируешь каждый слог, каждую запятую, каждый вдох между строчками. Честно — это когда страшно. Когда говоришь и не знаешь, что будет после. Ты — точная. Честной я видел тебя один раз. Только что.

Утренний свет падает сбоку, и я вижу усталость в его лице — настоящую, глубокую, не ту, что прячется за бравадой, а ту, что живёт в костях, в мышцах, в тенях под глазами, — усталость человека, который тоже не спит по ночам, и я не знаю почему, и это незнание мучает меня сильнее, чем должно.

— Откуда у тебя вчерашний пост? — спрашиваю я.

— Сам распечатал.

— Зачем.

— Чтобы перечитывать без экрана. Некоторые тексты нужно держать в руках.

Что-то сжимается у меня в груди — горячее, тяжёлое, незваное, — потому что он взял мои слова, те, которые я писала в четыре утра, задыхаясь от злости и бессонницы, на кухне, в чужой серой футболке, — и напечатал их на бумаге, и держал в руках, и перечитывал, как перечитывают письма, которые не выбрасывают. Я не даю этому чувству выражения — задавливаю, как окурок, привычно, жёстко, каблуком.

— Нам нужно работать, — говорю я.

— Нам нужно поговорить, — говорит он.

— После съёмки.

— Ева.

— После. Съёмки.

Он смотрит на меня ещё секунду — ровно одну, я считаю, потому что считать по-прежнему моя привычка, мой якорь, мой способ не утонуть, — потом кивает коротко, как кивает перед тем единственным кадром, и поднимает камеру.