Следующие два часа мы работаем — по-настоящему, без пауз, без разговоров, без того электричества, которое висело между нами все последние недели и от которого у меня каждый раз сбивалось дыхание. Я даю задачу — он слышит с полуслова; говорю «левее» — он уже левее; говорю «подожди» — он уже ждёт; мы двигаемся вокруг локации, как два тела, знающих один ритм, хотя знакомы всего ничего, и эта синхронность пугает меня ровно настолько, чтобы не думать о Максиме, пугает, потому что я не привыкла к тому, что кто-то понимает меня без перевода, без десяти лет совместного быта, который оказался десятью годами спектакля.

Около десяти он отпускает ассистента, и мы остаёмся вдвоём — на набережной, в январском свете, среди гранита и чёрной воды. Он достаёт термос, наливает кофе в крышку, протягивает мне молча, не спрашивая, хочу ли, — потому что знает, что хочу, потому что за эти недели он каким-то образом выучил меня, как выучивают маршрут, который проезжают каждый день, и от этого знания мне хочется одновременно поблагодарить его и убежать.

— Говори, — произношу я.

Он делает глоток прямо из термоса, смотрит на воду, и я вижу, как он собирается — не с мыслями, мысли у него готовы давно, а с решимостью, как собираются перед прыжком, перед признанием, перед тем, после чего нельзя сделать вид, что ничего не произошло.

— Я читал блог с самого первого поста, — говорит он. — Наткнулся случайно, в ту ночь, когда ты опубликовала первую запись, — про стеклянный дом, про свечи, про декорацию с настоящим вином и ненастоящим мужем. Прочитал — и не смог остановиться, не потому что текст хороший, хотя текст хороший, а потому что узнал интонацию, тот ритм, которым человек дышит, когда ему настолько больно, что слова — единственный способ не задохнуться. Когда пришёл в редакцию и увидел тебя — понял сразу. По глазам. По тому, как ты открыла мою папку и замерла на снимке женщины у окна. Ты узнала в ней себя — а я узнал тебя.

— И молчал, — говорю я, и это не вопрос, это обвинение.

— Да.

— Зачем?

— Потому что у тебя впервые за долгое время было что-то только твоё, — говорит он, и каждое слово падает в тишину между нами, как камень в воду, с кругами, расходящимися во все стороны. — Блог, голос, боль, которую ты превращала в текст, — это было твоё, не Максима, не Дианы, не чьё-то ещё, и я не хотел это трогать, потому что в ту секунду, когда кто-то говорит «я знаю», — вещь перестаёт принадлежать только тебе.

Тишина. Где-то над Фонтанкой кричит ворона — резко, хрипло, как будто ругается на весь город за то, что он мокрый и серый. По дорожке проходит женщина с собакой, собака тянет поводок к воде, женщина тянет обратно, и жизнь продолжается вокруг нас, абсолютно не интересуясь тем, что происходит между мной и этим человеком у чёрной январской воды.