«Я знаю, кто это.»

Аккаунт создан два дня назад — ни фото, ни подписчиков. Но никнейм — M.Kovalevsky_ — это его, я знаю, потому что именно этот ник он использовал на архитектурных форумах пять лет назад, когда мы жили в съёмной однушке и он по ночам спорил с незнакомцами о несущих стенах, а я засыпала под стук его клавиатуры и думала, что это самый уютный звук на свете. Я помню, потому что помню всё — каждый его жест, каждый ник, каждую привычку, каждую ложь, которую приняла за правду. Это моё проклятие.

— Что случилось? — Роман читает моё лицо раньше, чем я успеваю что-то сказать.

Показываю экран. Он смотрит — один раз, не перечитывая, фиксирует, как фиксирует кадр. Возвращает телефон.

— Он нашёл. Или ищет. Пока не знает наверняка.

— Разница?

— Огромная, — говорю я. — Если ищет — у меня ещё есть время.

— На что?

Я не отвечаю. Убираю телефон в карман, застёгиваю пуговицу на пальто — лишнее движение, просто чтобы делать хоть что-то руками, потому что руки, которые четыре недели не дрожали, сейчас хотят дрожать, и я не даю им, сжимаю пальцы в кулаки внутри карманов до белых костяшек.

— Едем в редакцию, — говорю я.

— Ева.

— Едем в редакцию, Роман.

Он не спорит. Собирает оборудование — камеру в чехол, штатив складывает одним движением. Я стою и смотрю на воду — чёрную, маслянисто-тяжёлую — и думаю о том, что Максим где-то прямо сейчас читает мои слова, мои настоящие слова — не те, что я говорила ему за ужином, улыбаясь до судороги в скулах, не те, что писала в поздравительных открытках. Настоящие — те, которые я писала в четыре утра в его серой футболке, с яростью или с пустотой, слова, которые знали обо мне больше, чем я сама. И это значит, что маска трещит — причём с обеих сторон: моя, которую я носила четыре недели, играя роль ничего-не-знающей жены, и его, которую он носил два года, играя роль верного мужа.

В машине я открываю блог и пишу быстро, не думая:

«Когда тебя ищут — это не то же самое, что когда тебя находят. Поиск можно остановить. Находку — уже нет.»

Публикую. Смотрю, как счётчик просмотров начинает расти — тысяча, пять, десять, — люди обновляют страницу каждую секунду. Роман сидит рядом и молчит — тем правильным молчанием, которое я ценю в нём больше всего, не тем, которым молчал Максим, возвращаясь с Каменноостровского, когда каждая секунда тишины была набита враньём, а чистым, прозрачным, молчанием человека, который присутствует, не вторгаясь.

В редакции меня ждёт Алина, мой редактор, с видом человека, который знает больше, чем говорит.

— К тебе приходили, — говорит она сразу, без предисловий.