Его телефон лежит рядом с его бокалом — я подняла его с пола, пока Максим вешал пальто, вытерла экран полотенцем, положила аккуратно, как кладут вещественное доказательство на стол следователя, — спокойно, точно, без единого лишнего движения, как будто я репетировала это годами, как будто мир не разломился на две части тридцать минут назад, как будто я всю жизнь была этой женщиной — холодной, расчётливой, собранной, — а не той дурой, которая прятала платье в коробке под кроватью.

— Ты сегодня какая-то особенная, — говорит Максим, разглядывая меня через бокал, наклонив голову, и в его голосе я слышу не подозрение, нет — восхищение, нежность, ту интонацию, от которой у меня раньше подгибались колени.

— Десять лет, — отвечаю я и улыбаюсь так, что у меня сводит скулы. — Разве нет повода?

Он смеётся. У него красивый смех — низкий, грудной, с хрипотцой, тот смех, который я когда-то считала настоящим, единственным, только моим, и которым он, наверное, смеялся в постели Дианы над чем-то, что она шепнула ему на ухо, — и от этой мысли мне хочется схватить бутылку за горлышко и разбить её об стол, но я не разбиваю, я подливаю ему и спрашиваю, вкусная ли говядина, и он говорит «божественная, ты превзошла себя», и я думаю: ты даже не представляешь, насколько я сегодня превзошла себя, Максим, ты даже не представляешь.

Мы ужинаем. Я ем, хотя не чувствую вкуса — мясо, которое я мариновала с утра в розмарине и красном напитке, превратилось в картон, салат — в траву, хлеб — в вату, и я жую и глотаю, жую и глотаю, как автомат, как машина, запрограммированная на «нормальный вечер», и ни разу не сбиваюсь. Говорю — хотя слышу свой голос откуда-то издалека, как из соседней комнаты, как будто настоящая я осталась стоять в прихожей с телефоном, а за столом сидит кто-то другой, кто-то, кого я ещё не знаю, но кого уже боюсь.

Где-то на втором бокале Максим кладёт руку на мою — тяжёлую, тёплую, с обручальным кольцом, которое мы покупали вместе в крошечной ювелирной мастерской на Петроградке, у старого армянина, который сказал: «Это кольцо на всю жизнь, я вам гарантирую», — и я не отдёргиваю руку, хотя каждая клетка моего тела кричит «убери, не трогай, не смей», потому что я ещё не готова, потому что мне нужно время, потому что взорвать всё прямо сейчас — значит потерять контроль, а я уже потеряла слишком много за один вечер, чтобы отдать ещё и это.

Контроль — это всё, что у меня осталось.

Я сжимаю его пальцы в ответ — и он улыбается, довольный, расслабленный, и в этот момент я понимаю кое-что важное, кое-что, от чего у меня холодеет внутри: ему легко. Ему невыносимо, оскорбительно, чудовищно легко сидеть здесь, напротив меня, держать мою руку и говорить о любви — после того, что он делал позавчера в нашем загородном доме, на нашей кровати, с моей сестрой. Ему легко, потому что он привык, потому что два года тренировок превратили ложь в рефлекс, в мышечную память, и его тело больше не реагирует на неё — ни учащённый пульс, ни расширенные зрачки, ни микровыражение вины, — ничего, абсолютный ноль, и я сижу напротив профессионального лжеца и понимаю, что влюбилась не в человека, а в роль, которую он играл десять лет так убедительно, что сам, возможно, поверил.