Максим приходит ровно в семь, как обещал. На нём серое пальто, шарф, который я подарила, и он держит за спиной букет красных роз с заученной улыбкой, которая раньше казалась мне обаятельной, мальчишеской, а теперь выглядит как маска, приклеенная к лицу, — и я не могу поверить, что не замечала этого раньше, не могу поверить, что два года жила с человеком, который каждый вечер надевал это лицо, как надевают рабочую форму, привычно, без усилий, без зазрения совести.

Он протягивает мне букет — красные розы, и я смотрю на них и думаю: белые — от меня, красные — от него, какая ирония, какой пошлый, безвкусный символизм, достойный дешёвого сериала, который мы никогда не стали бы смотреть, потому что «мы выше этого», потому что «у нас настоящее».

— С годовщиной, родная, — говорит он и целует меня в висок, и его губы тёплые, и пахнет от него привычно — кожей, холодным воздухом, — и на одну секунду, на одну проклятую секунду я хочу забыть, хочу удалить всё, что видела, хочу, чтобы экран не вспыхнул, чтобы пальцы не коснулись, чтобы «Д.» с точкой не существовала, чтобы мир откатился назад на полчаса, когда я стояла у зеркала и была самой счастливой женщиной на свете.

Но мир не откатывается. Мир вообще редко делает нам такие подарки.

Я смотрю на Максима — в его карие глаза, которые я целовала тысячу раз, в каждый из которых была влюблена по отдельности, — и думаю одну-единственную мысль, чёткую, как удар в висок, холодную, как декабрьский воздух за окном:

Он не знает, что я знаю.

Он стоит передо мной с букетом и улыбкой и понятия не имеет, что тридцать минут назад его жена прочла два года его второй жизни, что я видела фотографии, что я знаю про Диану, что мир, который он так старательно строил — с двумя входами, двумя спальнями, двумя женщинами, которые обе верили, что он принадлежит только ей, — этот мир закончился, он уже мёртв, он просто ещё не упал, как дерево, подпиленное у корня, которое стоит ещё секунду по инерции, прежде чем рухнуть с грохотом, от которого разбегаются птицы.

И вот в эту секунду — между его поцелуем и моим молчанием, между белыми розами и красными, между свечами и тьмой, между женщиной, которой я была, и женщиной, которой я стану, — в эту крошечную, невозможную секунду я принимаю решение, которое изменит всё.

Всё.

Я делаю шаг вперёд, забираю у него букет, подношу красные розы к лицу, вдыхаю их запах — бессмысленный, парфюмерный, магазинный, ничем не пахнущий на самом деле, — и поднимаю на Максима глаза.

И улыбаюсь.

Широко, нежно, с теплом, которого я не чувствую, с любовью, которой во мне сейчас нет — есть только пустота, белая, звенящая, как воздух на большой высоте, — но он этого не увидит, потому что за десять лет жизни с архитектором, который строит фасады для чужих жизней, я тоже кое-чему научилась.