Телефон Максима лежит на тумбочке у входа — он забыл его утром, торопился на планёрку, выбежал, на ходу натягивая пальто, и успел только чмокнуть меня и крикнуть из лифта: «Люблю, позвоню днём!» Он не перезвонил, но я не обиделась — у него сдача проекта, огромный жилой комплекс на Крестовском, нервы, подрядчики, бетон и арматура, я давно научилась не ревновать его к работе, потому что ревновать к работе — это мелко, это глупо, это не про нас.

Я беру его телефон, чтобы поставить на зарядку, потому что услышала звук разряжающейся батареи — правильный жест, продуманная мизансцена, мне хочется, чтобы он вошёл и увидел всё сразу: свечи, розы, меня в этом платье, его телефон уже заряжен, салфетки, сложенные треугольниками, — и почувствовал, что его ждали, что его ждут, что десять лет ожидания не притупили ни жажду, ни нежность.

Экран вспыхивает от случайного касания большого пальца.

Сообщение. Одно. На заблокированном экране — превью, которое Максим, видимо, забыл отключить, или не считал нужным, или был настолько уверен в моём доверии, что даже не подумал о такой мелочи, как настройки уведомлений.

Контакт с именем «Д.». Одна буква — и точка. Лаконично. Шифр, который даже не пытается быть изящным.

«Соскучилась. Вчера было невозможно хорошо.»

Я перечитываю это трижды, стоя в прихожей в своём платье цвета ночного неба, посреди расставленных свечей, среди запаха хвои и воска, и внутри меня происходит что-то очень странное — не крик, не слёзы, не удар под дых, а тишина, оглушительная, космическая тишина, как будто кто-то выключил звук во всём мире и оставил только стук моего собственного сердца, мерный, ровный, почти спокойный — и именно это спокойствие пугает меня больше всего, потому что я понимаю, что внутри уже сломалось что-то такое, для чего у меня нет слов, что-то несущее, каркасное, то, на чём держалось вообще всё.

Вчера Максим был «на объекте до полуночи». Я помню, как он писал мне в одиннадцать: «Прости, тут завал, буду поздно, не жди». Я помню, как ответила: «Ложусь, целую, не шуми, когда придёшь». Я помню, как утром нашла его рубашку в корзине для белья и подумала — надо погладить ему свежую, синюю, он любит синюю к серому костюму.

Пальцы разблокируют телефон раньше, чем мозг успевает запретить это делать — потому что мозг уже знает, что найдёт, мозг уже всё понял, мозг уже ушёл вперёд и стоит там, в будущем, где всё рухнуло, и машет мне оттуда: иди сюда, хватит прятаться.

Я открываю переписку.

И читаю.

Два года. Семьсот тридцать дней сообщений, фотографий, голосовых, которые я не буду слушать, потому что если я услышу его голос, произносящий другое имя с той интонацией, с которой он произносит моё, — меня вырвет прямо на этот паркет, прямо на этот дурацкий красивый паркет из мореного дуба, который мы выбирали вместе, ползая по строительному рынку и споря об оттенках.