В половине двенадцатого, когда свечи догорели до огарков и бургундское кончилось, Максим засыпает рядом со мной — быстро, легко, уткнувшись носом мне в плечо и я лежу с открытыми глазами и слушаю его дыхание. Ровное. Глубокое. Спокойное. Дыхание человека с чистой совестью — или человека, у которого совести нет вовсе, и я больше не знаю, какой из вариантов хуже, и, если честно, мне уже всё равно, потому что результат один: он спит, а я горю.

Я лежу и считаю его вдохи, как считала когда-то овец в детстве, пытаясь заснуть, — двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, — и каждый его вдох — это ещё одна секунда моей новой жизни, жизни, в которой всё, во что я верила, оказалось враньём, и мне нужно решить, что с этим делать, прямо сейчас, сегодня ночью, пока он спит и не видит, кем я становлюсь.

В час ночи я осторожно убираю его руку с моего бедра, выскальзываю из-под одеяла, натягиваю его футболку — серую, растянутую, пахнущую им, и эта привычность обжигает, как кислота, — и иду на кухню.

Открываю ноутбук. Белый свет экрана бьёт по глазам, и я щурюсь, и пальцы ложатся на клавиатуру, и я не знаю, зачем делаю то, что делаю, не знаю, кому это нужно, не знаю, поможет ли это, — но слова идут сами, как кровь из раны, которую не зажимают, и я не зажимаю, я даю им течь.

«Сегодня вечером я узнала, что моя жизнь — декорация. Красивая, дорогая, тщательно выстроенная декорация с настоящими свечами, настоящим вином и не настоящим мужем. Десять лет я жила в стеклянном доме и думала, что стены прозрачны только для меня — что я вижу всё, знаю всё, контролирую всё. Оказалось, что прозрачной была только я. И я ещё не знаю, что страшнее — то, что декорация рухнула, или то, что я всё ещё стою внутри неё и улыбаюсь.»

Я перечитываю написанное, и буквы расплываются — и только тогда понимаю, что плачу, впервые за весь вечер, тихо, беззвучно, слёзы падают на клавиатуру, и я вытираю их рукавом его футболки и думаю: нет, хватит, ты наплачешься потом, сейчас — действуй.

Я создаю анонимный блог. Минута на регистрацию, фальшивая почта, никакого имени, никакого фото, — только два слова в заголовке: «Стеклянный дом».

Публикую.

Закрываю ноутбук. Стою у окна, смотрю на декабрьский город — фонари, снег, чьи-то окна, в которых горит свет, и за каждым окном — чья-то жизнь, и кто-то из этих людей тоже сейчас не спит, и кто-то из них тоже только что узнал что-то такое, после чего мир уже не собрать обратно, — и от этой мысли мне не становится легче, но становится чуть менее одиноко.

Возвращаюсь в спальню. Ложусь рядом с Максимом. Он во сне находит меня рукой, притягивает к себе, бормочет что-то неразборчивое — и я позволяю ему это, потому что это последние ночи, когда он будет спать спокойно.