Я смотрю ему в глаза — тёмные, без дна, те, которыми он видит трещины в фасадах и правду за масками, от которых пять недель пытаюсь спрятаться и пять недель не могу.

— Я сказала: «Да.»

Тишина такая, что слышно, как за стеной Соня печатает на клавиатуре — быстро, ритмично, дробно, — звук обычной человеческой жизни, звук мира, в котором люди просто работают и не стоят в переговорной на расстоянии одного шага от человека, от которого пахнет кофе с корицей и честностью.

— Он приедет сюда, — говорит Роман, и это не вопрос — констатация, произнесённая тоном, которым констатируют диагноз или приговор, тоном, который означает: я не удивлён, я ждал, потому что мужчины, которых загнали в угол, всегда приходят на чужую территорию, чтобы доказать, что территория — их.

— Сегодня в три, — подтверждаю я. — Он сам назначил, сказал «лично, не по телефону, не через адвокатов», и я согласилась, потому что мне тоже нужно увидеть его вживую, при свете дня, в моём кабинете, на моей земле.

— Зачем здесь?

Хороший вопрос — правильный, тот, над которым я думала всё утро, пока сорок минут гипнотизировала пустой слайд.

— Потому что дома я — его жена, — говорю я, и слово «жена» скребёт горло, как осколок. — Здесь я — арт-директор Forma, человек, который двенадцать лет строил это своими руками, без его денег, без его связей, без его фамилии, и мне нужна эта броня, мне нужны эти стены, этот стол, этот вид из окна — всё, что напоминает мне, кто я есть, когда не чья-то жена, не чья-то сестра, не чья-то катастрофа.

Роман смотрит на меня долго — без торопливости, без попытки заполнить паузу, без мужского рефлекса «сейчас решу», от которого хочется выть, — просто присутствует, тихо, весомо, как стена, о которую можно опереться, зная, что выдержит.

— Хочешь, чтобы я был здесь? — спрашивает он наконец, и каждое слово — шаг по тонкому льду, потому что он знает: один неверный — и я уйду обратно за маску, за бетон, потому что Роман рядом с Максимом в одном пространстве — это динамит, и мы оба это понимаем.

Я качаю головой.

— Нет. Это — моё.

Что-то проходит по его лицу — признание, уважение, может быть облегчение от того, что я не прошу его стать щитом, не превращаю в оружие, не втаскиваю в чужую войну.

— Но после, — говорю я тише, и голос опускается в ту зону, где живёт не арт-директор и не женщина-с-планом, а просто человек, уставший, напуганный, голый, тот, которого я прятала пять недель за каждой маской и каждым идеально выстроенным постом, — после, если ты не против... я не хочу быть одна сегодня вечером.