— Он видел последний пост, — говорю я.

Роман не двигается — ни мускулом, ни жестом, ни единым движением тела, только что-то в его взгляде смещается, как фокус в объективе, когда крутишь кольцо и весь мир размывается, оставляя резкой одну точку, — болезненно, безжалостно резкой.

— Когда?

— Вчера вечером. — Я встаю из кресла, подхожу к окну, потому что сидеть невозможно, тело требует вертикали, требует хоть какого-то действия, пока внутри — мёртвый штиль, свинцовый, удушливый. — Я не знаю, как он на него вышел, может, кто-то скинул ссылку, может, сам нашёл — у него всегда была привычка гуглить вещи, о которых он не решался спросить напрямую, вместо того чтобы открыть рот и произнести слова, как нормальный человек, он лез в интернет, как будто правда живёт в поисковой строке, а не в его собственной гостиной. — Позвонил в полночь. Голос был — знаешь, есть такой тон у людей, когда ярость слишком большая для крика, когда она не помещается в горло и выходит тихо, контролируемо, вежливо, и от этой вежливости мороз по коже, потому что кричащий человек уже сбросил давление, ему легче, а тот, кто шепчет, — бомба с часовым механизмом, и ты слышишь тиканье в каждой паузе между словами.

— Что он сказал? — спрашивает Роман.

Я оборачиваюсь от окна — Петербург внизу живёт своей январской жизнью, серой, торопливой, равнодушной ко всем катастрофам, кроме пробок и курса доллара, — и смотрю на Романа.

— Сказал: «Мне нужно знать — это про нас.» Не «это ты написала», не «я узнал себя», не «какого чёрта» — именно «про нас», как будто даже стоя на краю, с моим текстом перед глазами, в котором я описала каждую его ложь, каждый четверг, каждую пуговицу, застёгнутую не на ту петлю, — даже в этот момент он строил себе запасной выход, чёрный ход, эвакуационный маршрут: если я скажу «нет, это вымысел, это не мы, успокойся» — фасад встанет обратно, и можно будет дышать дальше, и ничего не придётся ломать.

Роман встаёт из своего угла — медленно, тяжело, со всем своим весом и всей своей тишиной, как встаёт человек, который принял решение, но не торопится его объявить, — подходит и останавливается на том расстоянии, которое я не умею классифицировать, которое сводит меня с ума уже пять недель: не близко, не далеко, там, где чувствуешь тепло чужого тела всей поверхностью кожи, но ещё не обязана ничего с этим делать, — расстояние, на котором принимают решения, разрушают жизни и начинают новые, и я стою на этом расстоянии, как на минном поле, где каждый шаг — в любую сторону — всё изменит.

— И ты что ответила?