Я смотрю на Диану, и она смотрит на меня, и между нами — двадцать семь лет в этой комнате, все дни рождения, все кризисы, все ночные звонки, конфета в коридоре чужой квартиры, зелёнка на щиколотке, «всё пройдёт, Ди», «мы навсегда», — всё это здесь, между нами, плотное, как туман, и то, что она сделала, — тоже здесь, и оно не рассеивается, оно стоит, как стена, и ни одна из нас не может сделать вид, что её нет.

— Зачем ты пришла?

— Мне нужно сказать тебе кое-что.

— Тогда говори.

Она входит полностью, закрывает за собой дверь — мягко, контролируемо, тем жестом, которому, оказывается, научились мы все, все трое, жестом людей, привыкших закрывать двери так, чтобы никто не услышал хлопка. В кабинете нас трое, и воздух сгущается, наэлектризованный, неподвижный, готовый разрядиться — грозой, молнией, пожаром, чем угодно, только бы разрядиться, потому что эта плотность уже невыносима, она давит на барабанные перепонки, на рёбра, на то место внутри, где пять недель назад была выжженная земля.

— Я не прошу прощения, — начинает она, и её голос — ровный, без надрыва, без той дрожи, которую я ожидала и к которой готовилась, без слёз и без истерики, — ровный, как линия горизонта, за которой ничего не видно, и от этой ровности мне становится хуже, чем от любого крика, потому что ровность означает: она продумала каждое слово, она отрепетировала этот момент так же тщательно, как Максим репетировал своё «попробовать снова», — и я снова стою между двумя профессионалами лжи, только теперь один сидит в кресле с белым лицом, а другая — напротив меня, в бежевом пальто, с серыми глазами, в которых двадцать семь лет нашей общей жизни тонут, как корабли.

— Разумно, — говорю я. — Потому что прощения за это не просят — его или дают, или нет, и это решает тот, кого предали, а не тот, кто предал.

— Я хочу объяснить, — говорит она, и делает паузу, и в паузе сглатывает — быстро, почти незаметно, но я-то слышу, я пять недель слушала этот глоток по пятницам и знаю, что он означает дискомфорт, ту тень вины, которую она загоняет поглубже. — Не оправдать — объяснить. Ты заслуживаешь понять.

Я молчу — и молчание моё звучит как разрешение продолжать, потому что я действительно хочу услышать, хочу знать, не для блога, не для подписчиков, не для книги, которую когда-нибудь напишу, — для себя, для той женщины из зеркала, которая пять недель собирала осколки и до сих пор не нашла один — тот, на котором написано «почему».

Она смотрит не на Максима — только на меня, и этим взглядом отрезает его, как хирург отрезает гангрену, оставляет на периферии, в кресле, в тени, — и говорит: