— Я была влюблена в него до тебя.

Тишина — та самая, оглушительная, космическая, о которой я писала в первом посте, — и я чувствую, как пол уходит из-под ног не физически, а хронологически, как будто кто-то выдернул один кирпич из основания, и вся конструкция моей истории — «она предала меня, украла моего мужа» — покачнулась, сместилась, изменила угол, и свет упал иначе, и тени легли по-другому.

— Мы познакомились на той выставке, помнишь? — продолжает она, и голос её остаётся ровным, но я слышу в нём усилие, как слышу фальшь в идеально отстроенном звуке. — За полгода до того, как ты его встретила. Я не рассказывала тебе, потому что ничего не произошло — он был вежливый, красивый и исчез, и я решила, что это всё, история закончилась, не успев начаться.

Я смотрю на Максима — он смотрит в пол, и его плечи, те самые фундаментные плечи, которые пять минут назад были развёрнуты и прямы, опускаются, сгибаются, как арматура под весом, на который не была рассчитана.

— А потом ты пришла ко мне и сказала, что влюбилась, — продолжает Диана, и каждое слово падает в тишину, как камень в колодец, и я считаю секунды до эха. — Описывала его — голос, руки, то, как он смеётся, — и я поняла: это он. И я решила, что это судьба, что значит — не мне, значит — тебе. Я была рада за тебя, Ева. По-настоящему. Я умела это делать.

— Двадцать семь лет умела, — говорю я тихо, и мой голос наконец даёт трещину, маленькую, волосяную, как трещина в муранском стекле, которое выглядит целым, пока не повернёшь к свету.

— Да, — она не отводит взгляд. — А два года назад он позвонил мне сам. Сказал, что нашёл мой номер, что думал обо мне, что—

— Диана, — говорю я. — Мне не нужны подробности.

Она кивает — быстро, благодарно, как человек, которому дали глоток воды в пустыне.

— Я хочу сказать другое. — И вот тут что-то в ней ломается по-настоящему, не как минуту назад — хруст и обратно, — а глубоко, необратимо, как ломается кость, которую уже не срастить в прежнее положение. — Я знала, что предаю тебя. Каждый день, каждый четверг, каждый пятничный звонок — знала. И продолжала. Потому что убедила себя, что то, что у вас с ним, — тоже ненастоящее, что он несчастен, что я... — она останавливается, и я вижу, как её горло сжимается, как слова застревают и не хотят выходить, —...что я исправляю ошибку судьбы.

— Ты рационализировала, — говорю я, и это слово звучит клинически, диагностически, как звучат слова в кабинете врача, когда он объясняет тебе, что именно с тобой не так.

— Да.

— Ты убедила себя, что кому-то помогаешь.