— Ева...

— Дай мне договорить.

Он замолкает — и это, возможно, первый раз за десять лет, когда он замолкает не потому что ему нечего сказать, а потому что слышит.

— Ты спрашиваешь, можно ли начать с чистого листа. Но у нас нет чистого листа, Максим, — у нас есть десять лет, семьсот тридцать дней переписки с «Д.», фотографии Дианы в моём фартуке, чек из ресторана «Мост», пропущенная пуговица на рубашке, ребёнок, которого я потеряла, пока ты, возможно, уже писал ей, — и я не хочу делать вид, что этого не было, и не хочу нести это как груз до конца жизни. — Я делаю ещё один шаг, и теперь мы стоим друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки, и я чувствую его одеколон, знакомый, десятилетний, от которого раньше кружилась голова, а сейчас — просто запах, просто химия, просто память тела, которая ещё не перепрошилась. — Я хочу одного. Честного разговора. Без ролей. Ты — без маски архитектора с безупречной жизнью, без плана А и плана Б, без запасного фасада за спиной. Я — без маски преданной жены, которая всё понимает и всё прощает, без блога, без блокнота, без четверти миллиона подписчиков. Просто Максим и Ева. Ты можешь?

Он смотрит на меня — долго, так долго, что я успеваю посчитать его вдохи, три, четыре, пять, привычка, мой якорь, — и я вижу, как маска, та самая, про которую писала в блоге, которую описала с точностью сапёра, разбирающего бомбу, — медленно, впервые за десять лет, начинает сползать, как штукатурка со стены после дождя, обнажая кирпич, трещины, арматуру, всё то, что он прятал так тщательно, от всех, от меня, от Дианы, от себя самого. Под ней — растерянный человек, не злодей, не чудовище, не персонаж из моего блога, которого ненавидят двести пятьдесят тысяч незнакомцев, — просто человек, который боялся, что настоящий он — недостаточно хорош, недостаточно интересен, недостаточно любим, и строил фасады поверх фасадов, пока не забыл, где стена, а где пустота.

— Не знаю, умею ли я так, — говорит он тихо, почти шёпотом, и его голос звучит так, как не звучал ни разу за десять лет, — голый, без обработки, без фильтра, голос человека, стоящего на руинах собственной архитектуры.

— Вот это, — говорю я, и что-то горячее проходит по рёбрам, не боль, не нежность, не прощение, а узнавание, — первое честное, что ты сказал мне за очень долгое время.

И именно в эту секунду — в эту крошечную, невозможную секунду, когда между нами впервые за пять недель повисло что-то похожее не на войну, а на тишину после войны, когда дым ещё не рассеялся, но стрелять уже перестали, — в дверь мягко стучат, и голос Сони, осторожный, извиняющийся, тот голос, которым она говорит только когда случилось что-то, к чему невозможно подготовиться: