— Ошибку, — повторяю я, и это слово выходит из меня с привкусом железа, с тем звуком, с которым нож входит в разделочную доску. — Ты только что назвал два года параллельной жизни ошибкой, Максим. Два года переписок, фотографий, четвергов и вторников, Диану в моём фартуке на моей кухне, на моём белье из Праги — ошибкой. Это не признание вины. Это оправдание, сжатое до одного слова, чтобы легче проглотить.

Что-то проходит по его лицу — быстро, как тень от птицы, — и я вижу, как внутри него борются несколько версий этого разговора, несколько масок, несколько фасадов, выложенных на столе, как карты: та, где он жертва публичного унижения, оскорблённый муж, чью жизнь вынесли на площадь перед четвертью миллиона зрителей; та, где он раскаявшийся грешник, готовый встать на колени и вымаливать прощение; та, где он рациональный переговорщик, пришедший с планом А и планом Б, с предложением «давай как взрослые люди», — и он не может выбрать, переключается между ними, как между каналами, и от этого переключения его лицо мерцает, дрожит, как изображение на экране со сбитой настройкой.

— Блог, — говорит он, и тон меняется, твердеет, как бетон на холоде, и я узнаю эту интонацию — атака, контрудар, тот приём, которому учат мальчиков с детства: когда загнан в угол — нападай. — Ева, ты понимаю, что ты сделала с нами? Полтора миллиона человек читают о нашей жизни, обсуждают нашу постель, наши ссоры, мои привычки — ты выставила нас на—

— Я не называла имён, — говорю я ровно.

— Я узнал себя с первого абзаца!

— Значит, ты знаешь, что это правда.

Тишина обрушивается на кабинет, как потолочная плита, — физически, с весом, с давлением, от которого закладывает уши, — и в этой тишине я слышу только стук собственного сердца и шипение радиатора в углу, где пять минут назад сидел Роман, и пустой стул на его месте выглядит как вопрос, на который я пока не готова отвечать.

— Зачем ты это писала? — спрашивает Максим наконец, и голос его опускается на октаву, и что-то настоящее — настоящее, не маска, не фасад, не презентация — прорывается сквозь все его слои, как вода сквозь трещину в плотине, и я слышу в этом вопросе не злость, а растерянность, растерянность человека, который впервые увидел себя не в собственном зеркале, а в чужом, и отражение оказалось чудовищем.

— Чтобы не сойти с ума, — отвечаю я честно, и честность обжигает горло, потому что я пять недель кормила двести пятьдесят тысяч подписчиков этой честностью, а ему — ему, для которого она предназначалась — не сказала ни слова, и теперь слова выходят с опозданием, тяжёлые, как камни, обросшие тиной. — Чтобы слышать собственный голос, пока ты спишь рядом и дышишь дыханием человека с чистой совестью. Чтобы понять, что я чувствую, — потому что рядом с тобой я разучилась чувствовать, Максим, я десять лет переводила свои эмоции на твой язык, адаптировала их под твой комфорт, и когда ты их предал — мне пришлось заново учиться говорить на своём.