— Я хочу попробовать снова, — повторяет он, тише, как будто первый раз я не расслышала, как будто проблема — в громкости, а не в содержании, как будто достаточно произнести те же слова на полтона ниже, и они превратятся из манипуляции в правду.

— Я слышала тебя, Максим.

— Тогда скажи что-нибудь.

Я встаю из-за стола — резко, потому что сидеть напротив него в этом кресле означает быть на его территории даже в моём кабинете, означает вести переговоры по его правилам, означает смотреть на него снизу вверх, а я пять недель карабкалась наверх из ямы, в которую он меня столкнул, и не собираюсь спускаться обратно ради его комфорта. Отхожу к окну — моя точка опоры последних недель, окно как граница между мной и миром, между мной и всем, что горит, — и Петербург за стеклом равнодушен, январский, серый, ему нет дела до того, что происходит на четвёртом этаже здания на Большой Конюшенной, ему нет дела вообще ни до чего, кроме собственного тумана и собственных мостов, и от этого равнодушия мне становится чуть легче дышать.

— Что именно ты хочешь попробовать? — спрашиваю я, и мой голос звучит ровнее, чем я ожидала, — голос женщины, которая пять недель ковала его в разговорах с Дианой, в ночных постах, в поцелуях мужу после его возвращений с Каменноостровского, — голос-броня, голос-бетон, и я благодарна ему, этому голосу, потому что без него я бы уже тонула.

— Нас, — говорит он и встаёт тоже, и делает шаг ко мне, и его тело помнит маршрут — десять лет маршрутов, десять лет прикосновений, мышечная память, которая сильнее любого решения, — и я поднимаю руку, не агрессивно, просто стоп, ладонью вперёд, как ставят стену между собой и лавиной. И он останавливается. Это новое — раньше он бы не остановился, раньше обнял бы, и я расплавилась бы, и разговор ушёл бы в тепло и тактильность, и ничего бы не было сказано, потому что его руки всегда были сильнее моих слов, потому что тело предавало раньше, чем разум успевал включить сирену. Я научилась не расплавляться — это стоило мне пяти недель, анонимного блога, маминых слёз по телефону, рёбер, которые болели от плача в ванной, и кофе с корицей от человека, который видит трещины, — дорогая цена, но я заплатила.

— Начать с чистого листа, — продолжает он, и в его голосе — та интонация, которую я знаю до последней ноты, интонация архитектора, презентующего проект заказчику: уверенная, тёплая, с нужными паузами в нужных местах, с тем нажимом на ключевых словах, от которого клиенты кивают и подписывают чеки. — Я совершил ошибку. Огромную ошибку. Я это понимаю.