— Ты тоже делала вид! — вырывается у него, и в этом крике — не обвинение, а мольба, мольба о симметрии, о равенстве вины, потому что если виноваты оба — значит, не виноват никто, значит, можно списать на обстоятельства, на «не сложилось», на «мы оба ошибались», и ему будет чем дышать.

— Да, — говорю я и не отвожу взгляд. — Делала. Четыре недели — против твоих двух лет. Мы оба притворялись. Только у меня был блог, а у тебя была Диана.

Он зажмуривается — и это первое за весь разговор, когда его тело произносит что-то настоящее раньше, чем рот, зажмуривается, как человек, которому плеснули кипятком в лицо, как ребёнок, которому сказали правду, к которой он не был готов, — и в этом зажмуривании больше честности, чем во всех его словах за последние десять минут.

— Я не люблю её, — говорит он тихо, не открывая глаз.

— Я знаю, — отвечаю я, и это правда — я знаю, я видела фотографии в скрытой папке, видела, как он снимал Диану, с нежностью, с вниманием, — но это была не любовь, это была зависимость, потребность в зеркале, которое отражает тебя красивее, чем ты есть, и Диана была таким зеркалом, а я — настоящим, в которое смотреть больнее.

— Это было слабостью, — говорит он, и голос ломается. — Эго. Мне нужно было, чтобы кто-то... Я не умею объяснить.

— Мне не нужны объяснения, — говорю я, и делаю шаг к нему, первый за весь разговор, и он открывает глаза, и в них — страх, настоящий, животный, страх человека, который понимает, что следующие слова изменят всё.

— Тогда что тебе нужно?

Я думаю о блоге — о двух с половиной миллионах прочтений, о женщинах, которые пишут мне каждый день «это моя история», «ты дала мне слова», «я думала, что я одна». Думаю о Романе, который сидит где-то в редакции и не звонит, не пишет — просто ждёт, с тем терпением, с которым ждёт кадр, не торопя его. Думаю о маме, которая заплакала по телефону впервые за тридцать лет и сказала «хватит». Думаю о зеркале из поста — об осколках, которыми я вырезала себя из нашей общей фотографии, неаккуратно, с рваными краями, но вырезала.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — говорю я.

— Говори.

— Я не злюсь на тебя.

Он не ожидал этого — по лицу вижу, по тому, как его брови поднимаются на миллиметр, по тому, как он отступает на полшага, — он готовился к ярости, к обвинениям, к огню, он пришёл в огнеупорном костюме, а я протягиваю ему стакан воды, и от этого несоответствия его выбивает из колеи сильнее, чем выбил бы любой крик.

— Я была в ярости — месяц, наверное, каждую ночь горела так, что удивлялась, почему простыни не тлеют. Потом — в горе, долго, глубоко, до рёбер, до мамы, до ванной, до слёз, от которых заложило нос на двое суток. А потом, — я делаю паузу и ищу точное слово, потому что неточное здесь — преступление, — освободилась. Не от тебя — от версии себя, которая нуждалась в том, чтобы ты смотрел на неё, чтобы чувствовать себя настоящей, от той Евы, которая существовала только в твоих глазах и умирала каждый раз, когда ты отводил взгляд.