— Максим, — говорю я. — Посмотри на меня.

Он поднимает глаза. Карие, с покрасневшими веками, с тенями, которых я не видела раньше, — глаза человека, у которого рухнуло здание, которое он строил всю жизнь.

— Я не плачу, — говорю я. — Заметил? Я не буду кричать. Не буду бить посуду. Не буду просить объяснений, потому что объяснения ничего не изменят — ни фотографий Дианы в моём фартуке, ни чеков из «Моста», ни двух лет, которые ты украл у меня с таким мастерством, что я восхищаюсь тобой и ненавижу одновременно. — Я беру со стола свою сумку, ту, с которой пришла, лёгкую, почти пустую — в ней только телефон, ключи от маминой квартиры и чёрный блокнот в кожаном переплёте, который больше не нужен. — Мне нужно время. Не для того чтобы простить — для того чтобы понять, хочу ли я вообще пытаться.

— Ева—

— Не сейчас.

— Куда ты?

Я уже у двери — той самой, через которую уходила два дня назад, через которую уходила в своём воображении тысячу раз за эти четыре недели, — и каждый раз я представляла этот момент иначе: с музыкой, с финальным монологом, с эффектным жестом, — а на деле всё оказалось проще и тише, чем любая фантазия, потому что настоящие уходы не похожи на кино.

— Я позвоню, — говорю я. — Когда буду готова.

— Ева, подожди—

— Максим. — Я оборачиваюсь, и наши глаза встречаются — его, карие, в которые я была влюблена по отдельности, каждый, десять лет, в которые смотрела и видела целый мир, — и мои, и я не знаю, что он видит в них сейчас, но знаю, что он видит. — Ты впервые видишь меня. Настоящую. Без маски, без платья цвета ночного неба, без улыбки, которая стоила мне судороги в скулах. Я вижу по твоему лицу — тебе страшно. Это правильно. Потому что жить рядом с человеком и не видеть его — это страшно. Осознать это — ещё страшнее.

Он открывает рот — и я не даю ему произнести то, что он собирался, потому что знаю эти слова, знаю их наизусть, «прости», «я люблю тебя», «давай попробуем», — слова-костыли, слова-заплатки, которые не держат стену, а только создают иллюзию ремонта.

— Я знаю, — говорю я, и голос мой дрожит — впервые за весь разговор, на долю секунды, на полувздохе, на последнем слове, — и я позволяю этой дрожи быть, не давлю, не прячу, потому что четыре недели масок — достаточно. — То же самое я думаю про тебя. Что жила рядом и не видела. И это самое страшное, что мы сделали друг другу, — не измена, не блог, не тишина. А то, что мы оба смотрели — и не видели.

Выхожу. Дверь закрывается за мной — мягко, почти беззвучно, как закрывается последняя страница главы.

На лестничной площадке я останавливаюсь, прислоняюсь спиной к холодной стене, запрокидываю голову и дышу — глубоко, с открытым ртом, как дышат люди, которые только что вынырнули. Не плачу. Глаза сухие, горло сухое, всё внутри — сухое, выжженное, пустое, но это не та пустота, которая была в первую ночь, когда мир выключил звук, — это другая, звонкая, с привкусом воздуха на большой высоте, пустота, в которой уже можно дышать.