Он поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх — и в его взгляде я вижу то, чего не видела ни разу за десять лет: страх, не перед мной, не перед разводом, не перед последствиями, — а перед собой, перед тем, кем он оказался, перед пустотой за фасадом, о которой я писала и которую он сейчас видит впервые, как видят собственное лицо на фотографии, сделанной тайком, — без позы, без улыбки, без маски.

— Почему не сразу? — спрашивает он, и в его голосе — не злость, которую я слышала два дня назад, а что-то похожее на просьбу, на мольбу понять, как будто от моего ответа зависит то, сможет ли он жить дальше с тем, что натворил.

— Потому что мне нужно было понять, — говорю я медленно, выбирая каждое слово, как Роман выбирает кадр — не из множества, а единственный, окончательный. — Кто ты. Кто я. Что у нас было на самом деле — любовь или привычка, близость или декорация, десять лет жизни или десять лет спектакля. Я хотела увидеть правду. Всю. До дна. И я её увидела.

— Я настоящий, — говорит он, и это звучит одновременно как аргумент и как мольба, как будто он хватается за последний обломок стены, которая ещё стоит, — и мне хочется ответить «нет», хочется сказать «ты — набор масок, которые менял в зависимости от аудитории», но я не говорю этого, потому что это было бы неправдой, потому что я знаю — он настоящий, его руки, его голос, его смех, его привычка тереть переносицу, — всё это настоящее, просто настоящее оказалось сложнее, грязнее и больнее, чем я думала.

— Возможно, — говорю я. — Но ты настоящий — кто? Муж, который клялся мне в верности? Любовник, который фотографировал мою сестру на моём постельном белье? Или человек, который умеет делать вид настолько безупречно, что сам забыл, где кончается роль и начинается он? Я не знаю ответа. Именно поэтому — четыре недели.

Долгое молчание. Часы тикают. Ветер за окном. Город живёт, не подозревая, что в этой квартире на четвёртом этаже двое людей разбирают руины того, что считали домом.

— Это закончилось, — говорит Максим наконец, и голос его хриплый, севший, чужой. — С Дианой. Уже.

— Когда?

— Две недели назад.

— Потому что ты нашёл блог.

Пауза — долгая, набухшая, как туча перед грозой, — и в ней я слышу то, что он не скажет: да, потому что нашёл блог, потому что увидел себя глазами миллиона чужих людей, потому что испугался, не потому что любит меня, а потому что увидел масштаб, последствия, цену, — и закончил, как заканчивают аварийные проекты, — не по совести, а по расчёту.

— Отчасти, — говорит он, и это «отчасти» — самое честное слово, которое он произнёс за весь вечер, потому что оно означает: да, блог, да, страх, да, расчёт, но ещё — что-то, чему он сам не может дать имени, что-то связанное с тем, как он читал мои тексты ночью в машине и впервые увидел меня, — не жену, не функцию, а живого человека, который горел, пока он спал.