— Ева, — говорит он, и в его голосе — хрипотца человека, который не спал двое суток, и я узнаю эту хрипотцу, потому что слышала её однажды, когда он трое суток не спал перед сдачей проекта на Крестовском и вернулся домой серый, с провалившимися глазами, и я уложила его и гладила по голове, пока он не уснул, и думала тогда: бедный мой, бедный, работаешь на износ, — а теперь думаю: тот проект ты сдал вовремя, а наш брак — провалил.

— Я слушаю.

— Сядь, пожалуйста.

— Мне удобно стоять.

Пауза — и в ней я слышу, как за окном воет январский ветер, как тикают часы на стене, как скрипит паркет из морёного дуба под его ногами, потому что он переминается с ноги на ногу, а Максим никогда не переминается, Максим стоит как фундамент, Максим — это несущая конструкция, так было всегда, и то, что сейчас он не может найти равновесие на собственном полу, говорит мне больше, чем любые слова.

— Я знаю про блог, — говорит он наконец, и произносит это так, будто кладёт на стол козырную карту, — только вот козырь оказался битым ещё до того, как лёг на сукно, потому что я знаю, что он знает, и он знает, что я знаю, что он знает, и эта матрёшка из взаимного знания делает его заявление не ударом, а констатацией, сухой, запоздалой, как диагноз, поставленный пациенту, который давно сам прочёл свои анализы.

— И? — спрашиваю я, ставлю стакан на столешницу и поворачиваюсь к нему, и моё «и» — это не вызов, не провокация, это приглашение продолжить, потому что мне интересно, куда он пойдёт, какой маршрут выберет, какой фасад наденет для этого разговора.

Он моргает — быстро, растерянно, и я понимаю: он ждал другого ответа, он ждал отрицания, или слёз, или объяснений, он репетировал сценарий, в котором я говорю «Максим, я могу объяснить» или «это не то, что ты думаешь», — мы оба знаем этот сценарий, он десятки раз разыгрывался в этой квартире, когда мы ссорились из-за вещей в тысячу раз мельче, — но я не дала ему этот сценарий, я дала ему «и?», и он завис, как программа, получившая команду, которой нет в коде.

— Это ты написала, — говорит он, и это не вопрос, это утверждение, и в нём — попытка перехватить контроль, вернуть себе позицию обвинителя, потому что обвинять — удобнее, чем отвечать.

— Да.

— Обо мне.

— О себе, — говорю я, и голос мой звучит ровно, как линейка, как чертёжная линия, как те горизонтали, которые он рисует на своих планах. — Ты — контекст.

Что-то проходит по его лицу — быстро, как тень от облака, — обида, злость, растерянность, всё вместе, перемешанное, как краски на палитре, которые художник смешал в спешке и получил грязь, — и он повторяет моё слово, пробуя его на вкус, как пробуют еду, которая может оказаться отравленной: