Тишина. Тяжёлая, бетонная, та тишина, после которой ничего не будет как прежде, — не примирение, не крик, не хлопок двери, а именно тишина, та самая, которую она обещала в блоге: «Уйду так, что он запомнит не хлопок двери, а тишину, которая наступит после.»

Она берёт сумку с тумбочки. Надевает пальто. Застёгивает каждую пуговицу — медленно, аккуратно, и от этой аккуратности мне хочется схватить её за руки и не отпускать, потому что я вижу — нет, я наконец чувствую, — что она уходит, по-настоящему, навсегда, не с истерикой и разбитыми тарелками, а вот так, тихо, с прямой спиной и сухими глазами, как обещала, как написала, как решила, и ничего, что я скажу сейчас, — ни «прости», ни «я люблю тебя», ни «давай попробуем», — ничего не изменит, потому что она уже ушла, четыре недели назад, когда экран моего телефона вспыхнул в её руках.

Она открывает дверь.

— Ева.

Останавливается. Не оборачивается.

— Фотограф, — говорю я, и ненавижу себя за этот вопрос, за эту ревность, мелкую, животную, недостойную момента, но не могу не спросить, потому что это единственное, что горит сейчас ярче стыда. — Ты с ним?

Она оборачивается — медленно, через плечо, и на её лице — не торжество, не жалость, не та улыбка, которой она улыбалась в блоге, «хищная, с привкусом мести», — на её лице усталость, человеческая, простая, та усталость, которая бывает у людей, прошедших слишком длинный путь, и вопрос, который они слышат, кажется им бессмысленным не потому, что ответ очевиден, а потому что сам вопрос — из другого мира, из той жизни, где ревность ещё имела значение.

— Это не тот вопрос, Максим, — говорит она, и я слышу в её голосе эхо — чьих-то слов, чьей-то интонации, которая не принадлежит ей, а принадлежит кому-то, кто научил её отличать правильные вопросы от неправильных. — Правильный вопрос — что ты будешь делать, когда эта дверь закроется. Кем ты станешь без фасада. Есть ли что-нибудь за ним — или только стройплощадка.

Дверь закрывается. Тихо. Без хлопка. Без звука.

Тишина.

Я стою в прихожей — один, перед зеркалом, в котором она стояла четыре недели назад в платье цвета ночного неба. Смотрю на своё отражение — и впервые за два года вижу не фасад, не мужа, не архитектора, не любовника, — вижу человека, который потерял всё и который стоит среди обломков собственной конструкции, и некого винить, кроме себя, и некуда идти, кроме как вперёд, в ту пустоту, которая осталась после неё.

На тумбочке лежит его телефон. Нет — мой телефон. Тот самый, с которого всё началось. Экраном вверх. Светится.

Уведомление.