— С годовщины. С самого начала.

— Четыре недели, — говорю я, и в моём голосе — не упрёк, не обвинение, а изумление, чистое, детское, то изумление, которое бывает, когда смотришь на здание, которое считал монолитным, и видишь, что оно стоит на песке. — Четыре недели ты знала — и молчала. Ложилась рядом. Гладила мне рубашки. Улыбалась. Готовила тирамису для Дианы. Ездила на выставку. И молчала.

— Да, — говорит она, и её «да» — тяжёлое, окончательное, без оправданий и без раскаяния, «да» человека, который сделал выбор и не собирается за него извиняться.

— Зачем?

Она смотрит на меня — долго, без мигания, тем взглядом, который я видел раньше только в зеркале собственной совести, когда позволял себе в неё заглянуть, — взглядом, который говорит: ты серьёзно задаёшь этот вопрос? Ты, который два года врал мне в лицо, — спрашиваешь, зачем я молчала четыре недели?

— Потому что ты не заслуживал моей истерики, — говорит она, и каждое слово звучит как удар, точный, расчётливый, в болевые точки, и я вспоминаю её пост: «слова идут как удары», — вот они, эти удары, вживую, не на экране, а в моей прихожей, и каждый попадает в цель. — Не заслуживал моих слёз в ту же ночь. Не заслуживал крика «как ты мог» и разбитых тарелок — это было бы слишком просто, слишком удобно для тебя, Максим, потому что ты бы обнял меня, и сказал «прости», и я бы рыдала тебе в грудь, и ты бы гладил меня по голове и чувствовал себя плохим мальчиком, которого простила мама, и мы бы «пережили это», и ты бы через полгода снова написал Диане «четверг?», потому что ничего бы не изменилось, потому что истерика — это анестезия, это сброс давления, после которого всё возвращается в норму, и ты бы вернулся в норму. А я не хотела, чтобы ты возвращался в норму. Я хотела, чтобы ты увидел, что норма — это и было ненормально. Два года ненормально. Десять лет ненормально. Вся наша архитектура — ненормально.

Я стою и слушаю, и каждое её слово ложится на меня, как кирпич, как бетонная плита, как вся та арматура и бетон, которыми я строю чужие дома, — ложится тяжело, неподъёмно, и я чувствую, как мои плечи опускаются под этим весом, чувствую, как мой фасад — тот самый, который я носил два года и который она описала с убийственной точностью: «маска, приклеенная к лицу» — начинает трескаться, крошиться, осыпаться, и под ним — не стена, не бетон, не конструкция, а пустота, та самая, о которой она писала: «арматура без бетона».

— Ты написала о нас, — говорю я, и злость возвращается, горячая, животная, та, которой я стыжусь и которую не могу остановить. — О нашей жизни. О нашей постели. Полтора миллиона человек знают, как я дышу во сне. Полтора миллиона человек знают про Диану. Про загородный дом. Про бельё из Праги. Ты выставила меня — перед всем миром.