— Нет, — она качает головой медленно, устало, как качают головой люди, объясняющие очевидное ребёнку. — Я выставила себя. Свою боль. Свою слепоту. Свою любовь к человеку, который этого не заслуживал. Ты — фон. Декорация. Как те свечи, которые я расставляла по всей квартире в нашу годовщину, — красивые, но не настоящие.

Это бьёт сильнее, чем любое обвинение, — «ты — фон, декорация», — и я открываю рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то, что вернёт мне хоть какую-то позицию в этом разговоре, — но слов нет, потому что она права, и я знаю, что она права, и она знает, что я знаю, и между нами — эта правда, голая, без фасада, без штукатурки, без красивых объяснений, которыми мужчины моей породы оправдывают себя перед зеркалом: «я любил обеих», «я не мог выбрать», «так получилось», — нет, ничего не «получилось», я получил то, что спроектировал, здание рухнуло по моему собственному чертежу.

— Мне нужно спросить одну вещь, — говорю я, и голос мой меняется, становится тише, ниже, ближе к тому голосу, которым я говорил с ней десять лет назад на выпускном, когда мир был простым и я ещё не умел врать. — Одну. После этого — можешь уходить, можешь кричать, можешь написать ещё двадцать постов.

Она ждёт. Не кивает, не говорит «спрашивай», просто ждёт — с тем терпением, которому, я теперь понимаю, она научилась не у мамы и не на работе, а у фотографа с честными глазами, который ждёт кадр, не торопя его.

— Ты любила меня? — спрашиваю я. — По-настоящему. Не те десять лет, которые ты описала в блоге, — настоящие, а не описанные. Были ли моменты, когда это было не декорацией?

Пауза. Длинная. Такая, в которой помещается всё: наша первая ночь в съёмной однушке, бургундское из горлышка, её смех, когда я уронил торт на выпускном, ребёнок, которого мы потеряли, Прага, бельё, сосны за окном, десять лет вдохов и выдохов, — всё это висит в воздухе между нами, как пыль после обрушения.

— Каждую секунду, — говорит она, и её голос ломается — впервые за весь разговор, на последнем слове, на букве «у», которая дрожит, как пламя свечи на сквозняке, — и от этой дрожи мне становится так больно, как не было ни разу за три дня, больнее, чем от блога, больнее, чем от комментариев незнакомцев, больнее, чем от слова «декорация», — потому что она сказала «каждую секунду», и это значит, что я разрушил не фасад, а настоящее, живое, единственное, что было настоящим в моей жизни, построенной из вранья.

— Каждую, — повторяет она тише. — И именно поэтому я не могу тебя простить. Не потому что ты врал. А потому что я любила — по-настоящему, — а ты принимал это как должное, как воздух, как воду из крана, и шёл к Диане за тем, чего у тебя, оказывается, не хватало, — и даже не потрудился понять, чего именно, потому что понимать — это работа, а тебе было проще построить ещё один фасад.