«Я знаю про блог.»
«Нам нужно поговорить честно.»
«Я был неправ.»
Последнее застревает в горле, не проходит дальше зубов, — не потому что неправда, а потому что слишком мало. Три слова для двух лет. Три слова для семисот тридцати дней параллельной жизни, для двух женщин, для загородного дома с панорамным окном, для льняного белья из Праги, на котором я лежал с её сестрой, для ребёнка, которого мы потеряли, для Дианы, которая держала её за руку в больнице и потом ложилась со мной в нашу кровать, — три слова для всего этого, и каждое из них — ложь, потому что «был неправ» подразумевает, что ты осознал ошибку, а ошибка — это когда ты оступился, когда не заметил, когда сделал случайно, а я не случайно, я делал это сознательно, каждый четверг, каждый вторник, с расписанием, с графиком, с чеками из ресторана «Мост», с пропущенными пуговицами, с запахом лайма, — и это не ошибка, это архитектура, моя собственная архитектура лжи, спроектированная мной с тем же профессионализмом, с которым я проектирую жилые комплексы, — только этот комплекс оказался аварийным.
Ключ в замке. Звук, от которого у меня перехватывает дыхание, — тот самый звук, который она описала в блоге, звук, от которого у неё «каждый раз теплело внутри», а потом, после, «резал слух, как скрежет ногтя по стеклу», — и я стою в прихожей и слышу этот звук и думаю: вот оно, сейчас, через три секунды дверь откроется и я увижу человека, которого не видел четыре недели, хотя жил с ним каждый день, спал рядом, целовал в макушку, говорил «люблю», — не видел, потому что смотрел сквозь, мимо, поверх, как она написала в посте про фотографа, — «Максим смотрит на меня и видит жену, Диана смотрит на меня и видит препятствие», — и это правда, чёрт возьми, это правда, я смотрел на неё и видел жену, видел функцию, видел человека, который гладит мне рубашки и говорит «скучаю» в трубку, и этого было достаточно, мне было достаточно, потому что Диана давала мне то, чего я не находил дома, — не близость, нет, близость с Евой была хорошей, настоящей, — а что-то другое, что-то, чему у меня до сих пор нет названия, что-то связанное с тем, как Диана смотрела на меня, как будто я — единственный мужчина на земле, как будто без меня она не может дышать, и эта зависимость, эта нужда, этот голод в её глазах — вот что я не находил у Евы, потому что Ева — самодостаточная, сильная, та, которая «справлюсь сама» с четырёх лет, та, которая не плачет, не просит, не ломается, — и мне нужно было, чтобы кто-то сломался, нужно было, чтобы кто-то нуждался во мне до дрожи, до слёз, до «не уходи, пожалуйста», — и Диана давала мне это, а Ева — нет.