В редакцию пришёл утром — хотел увидеть её лицо. Хотел понять, знает ли она, что я нашёл. Хотел увидеть — что? Страх? Вину? Торжество победителя? Я не знал, чего хочу, и это само по себе было невыносимо, потому что я — человек, который всегда знает, чего хочет, который планирует каждый шаг, который превратил даже измену в проект с дедлайнами и контрольными точками, — и вот впервые за долгое время я не знаю, зачем иду, куда иду, что скажу, когда увижу её. Её не было. Секретарша сказала — на съёмке. На Мойке. С фотографом. «С каким фотографом?» — спросил я, и голос мой звучал ровнее, чем я ожидал, хотя внутри уже горело, уже плавилось, уже рушилось всё, что я строил два года, — потому что в блоге есть он, этот фотограф с честными глазами и кофе с корицей, этот Роман, который «видит трещины», который «не ушёл», который стоит на подоконнике в пустой редакции и говорит моей жене слова, от которых она впервые за четыре недели улыбается по-настоящему, — и я читал эти строчки в машине в три часа ночи и хотел найти его и сломать ему камеру, и руки, и всё остальное, хотел, как животное, как самец, у которого отбирают территорию, — а потом остановился и подумал: какую территорию, Максим? Ту, которую ты сам разрушил? Тот дом, который ты сам превратил в декорацию? Тот фасад, за которым ты два года прятал другую женщину?

Оставил записку. Требование, не просьба — «нам нужно поговорить, сегодня в 19:00, дома», и точка в конце жирная, вдавленная, потому что ручка тряслась в моей руке, хотя я никому в этом не признаюсь, никогда, — точка как печать, как приговор, как та самая точка, которую Диана поставила под снимком на выставке: «Мой.» Одна точка, от которой рухнуло всё.

Потому что блог я нашёл из-за неё — из-за выставки. Коллега, который прислал ссылку, — он был на «Близких», он видел портреты, он видел тот снимок в углу, мужчина у окна, спиной, — и он узнал. Не наверняка, но достаточно, чтобы прислать мне ссылку на «Стеклянный дом» с подписью: «Макс, прочитай. Если это не про тебя — извини. Если про тебя — держись.» И я прочитал. И это было про меня.

Дома я хожу из угла в угол. Восемнадцать сорок пять. Она должна прийти через пятнадцать минут — если придёт, если не решит, что проще написать об этом в блог, чем сказать мне в лицо, если не выберет экран вместо моих глаз, как выбирала четыре недели, пока я спал рядом и не подозревал, что каждый мой вдох считается и записывается.

Я думаю о том, что скажу. Репетирую — стою перед зеркалом в прихожей, перед тем самым зеркалом, в которое она смотрела четыре недели назад в платье цвета ночного неба, — стою и проговариваю фразы, как будто это презентация для заказчика, как будто можно отрепетировать конец десятилетнего брака, как будто существуют правильные слова для того, что я сделал.