Точнее — блог нашёл меня. Коллега прислал ссылку в общий рабочий чат с подписью «читали? это бомба» — и я открыл, потому что открываю всё, что присылают, привычка, рефлекс, как проверять почту, как тереть переносицу, когда вру по телефону, — хотя об этой привычке я узнал только три дня назад, из блога собственной жены, которая, оказывается, изучала меня всё это время с точностью сапёра, разбирающего бомбу, и описала каждый мой тик, каждый жест, каждую микроложь с такой хирургической безжалостностью, что у меня волосы встали дыбом ещё до того, как я понял, что читаю про себя.

Первый пост прочитал как чужую историю — красиво написано, больно, цепляет, та самая правда без фильтра, которую любят подписчики и от которой хочется одновременно отвернуться и читать дальше. Женщина узнала об измене мужа. Мужчина — архитектор. Город не назван, но ощущение Петербурга — влажное, серое, декабрьское — сочилось из каждой строчки. Второй пост — с лёгким беспокойством, которое я списал на паранойю, потому что архитекторов в Петербурге тысячи, и мало ли кто изменяет жене с её сестрой. Третий — что-то сдвинулось внутри, как сдвигается плита фундамента перед тем, как здание даст трещину: духи из Грасса, бургундское, свечи, десять лет, платье цвета ночного неба. К пятому посту я уже знал. Не потому что узнал детали — она умная, она не написала ничего конкретного, ни имён, ни адресов, ни дат, — но я знаю её голос, я знаю его десять лет, я знаю его лучше, чем свой собственный, я узнаю его в толпе, в шуме, во сне, — этот голос, который шепчет «скучаю» в трубку и которым она писала: «Сегодня вечером я узнала, что моя жизнь — декорация».

Я прочитал все посты за одну ночь. Все. С первого до последнего. Не спал. Сидел в машине на парковке у нашего дома, потому что подняться наверх не мог — она спала там, дышала ровно, как дышит человек с чистой совестью, — нет, как дышит человек, который наконец научился притворяться лучше меня, и от этой мысли меня затошнило так сильно, что я открыл дверь машины и минуту стоял, упираясь руками в колени, глотая холодный январский воздух, который обжигал горло и не помогал.

Я читал про себя — глазами миллиона незнакомых людей. Читал, как она описывает мои привычки, мой смех, мои руки, мои пальцы, которые «привыкли держать карандаш, её ладонь и, видимо, Дианину талию», — и каждое слово было точным, каждое попадало в цель, и самое чудовищное — в каждом была любовь, даже в самых жестоких, даже в тех, что резали, как осколки, — любовь, которую я предал, которую растоптал, которую разменял на четверги и вторники у Дианы, и эта любовь горела в каждой строчке, как огонь в камине нашего загородного дома, того самого, где я фотографировал Диану в Евином фартуке, на Евином белье, у Евиного окна, — и от этого огня мне хотелось сгореть.